Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур
Я становлюся на колени и из глубины моего сердца прошу их прощения, умоляя их предстательствовать за меня перед небом, перед Пречистою Девою и перед святыми, чтобы они пришли мне на помощь и помогли бы мне найти их палача...
— «Аминь»...
Я осеняю себя крестным знамением и подымаюсь с колен... Я — спокоен...
Втаскиваю в комнату связанные простыни... Не нужно чтобы кто либо из соседей мог их увидеть...
В окно смотрит голубая ночь... Тихо мерцают на небе звезды... Где нибудь там с ними теперь и мои дорогие умершие... Взор мой устремлен в необъятную ночь; я словно ищу чего в ней, жду от нее ответа. Может быть они смотрят теперь на меня...
— «Помогите мне! помогите мне дорогие»...
Я подкатываю к окну кресло и глядя на звезды, глядя может быть на них, начинаю комбинировать задуманную мною охоту на человека...
План которому нужно следовать постепенно выясняется, постепенно выплывает из глубины ночи, постепенно обрисовывается все более и более отчетливыми контурами.
Небо и они повидимому помогают мне...
— «Он убежал вследствие недоверия — я покорю теперь его верою; своими поступками я вызвал его подозрения,— я совершу другие которые должны будут рассеять все его сомнения; я ложно уверил его что я «их» — я буду им в действительности и «свои» направят меня к тому кого я ищу».
Вот каким образом я стал анархистом.
***
На следующий же день я принялся за дело...
Несколько, как бы случайно вырвавшихся у меня фраз, произнесенных перед сослуживцами, были, конечно, по весьма распространенной в нашей среде системе доносов, донесены кому следует.
Меня «потревожили».
Найденные у меня брошюры, неоправдываемые ничем частые отлучки, неудачные alibi даваемые мною и вымышленность которых обнаруживалась сразу и без труда — все это взятое вместе я очень скором времени скомпрометировало меня окончательно...
Мне отказали...
Но вы конечно поймете что мне этого было мало...
Я забил тревогу, начал разыгрывать обиженного, начал протестовать, пересыпая протесты свои резкими фразами о свободе совести, свободе взглядов и убеждений... Когда это не помогло я начал угрожать разоблачениями из закулисной жизни охранной полиции, затем... Затем я произнес наконец со сцены одного кафэ-концерта, во время антракта, такую речь, что был тотчас же арестован... Прекрасно...
Я признавался почти во всем в чем находил выгодным для плана своего признаваться; но против некоторых обвинений я протестовал, и протестовал горячо...
Этот неведомый никому, таинственный полицейский в обществе которого меня видели в день покушения — не есть ли виновный? Я — не его ли сообщник?
Нет, нет! Я попался как и все другие; как все другие я был введен в заблуждение теми внешними знаками отличия которыми пользовался этот иностранец. Правда, я придерживаюсь известных взглядов и убеждений с которыми вы не можете быть согласны, но я знаю свои обязанности которые я выполнял всегда точно... Никто не может, никто не имеет права упрекнуть меня в этом... Каковы бы то ни были мои политические убеждения, я прежде всего — честный человек, и если я и был обманут как вы и все другие, то обвинять в том меня одного — более чем несправедливо...
Имя мое сразу окружилось ореолом скандальной известности, в газетах появились мои портреты, обо мне говорили...
Один кучер лишь, который вез нас тогда, мог бы выдать меня. Благодаря ли тому что он не уловил связи между возникшим делом и тогдашней нашей поездкой, либо вследствие трусости и боязни что его будут таскать по судам и по допросам — но он молчал и не показывался на горизонте... От этого дела меня отстранили; за произнесение же в общественном месте речи призывавшей к разрушению «устоев» путем террористических актов, меня приговорили к шестимесячному тюремному заключению — «что и требовалось доказать».
Когда срок наказания истек и меня наконец выпустили — я очутился на улице, без гроша денег, без работы, без возможности куда либо поступить на службу вследствие своего «ужасного прошлого»... Но быстрыми шагами добирался я до намеченной цели: они уже приняли меня в свою среду и приютили меня.
В трущобах анархии я разыгрывал роль героя осененного мученическим ореолом!.. Чтобы приобрести необходимые для существования средства мне пришлось распродать скромную обстановку моей осиротевшей квартирки.. Слава о мне как о мученике, как о жертве произвола, росла не по дням а по часам; она ползла во все стороны, и проникла в Лондон, Женеву, Турин... К сожалению лишь она одна прогрессировала; все усилия мои попасть на его след, найти какое либо указание на его хотя бы временное местопребывание в Барселоне, долгое время оставались без всякого результата.
Никто ничего не знал о нем, никому не был известен этот иностранец, так таинственно появившийся, так таинственно исчезший... Восхищение его ловкостью переносилося на меня, ибо я без сомнения, думали они, был его сообщником и помощником...
Меня расспрашивали — я отмалчивался, но с такими улыбками, с такими смешками, что вызывал новые взрывы восхищения своему умению хранить тайну, своей замечательной замкнутости и осторожности ко всему тому что касалося этого дела.
Восхищение это достигло своего апогея, когда в один прекрасный день таинственным послом явился в Барселону «Брат» по поручению другого «Брата», торжественно поблагодарить меня в присутствии всех «Братьев».
Вы конечно поймете мое упоение, мой восторг, всю сладость для меня этой минуты!...
Добыча возвращалась ко мне, добыча сама ползла обратно в мои руки...
Не буду описывать вам подробно все слова, все жесты которыми иллюстрировал «посол» свою благодарность... Он обнимал меня, крепко пожимал мне руки...
Без особого труда удалось мне, при посредстве одного оратора, доказать что мое дальнейшее пребывание в Барселоне было бы актом бесполезной, даже опасной для меня храбрости... Тут же на собрании вотировали мне субсидию: средства необходимые для дороги и направили к нему!
К нему?.. О, нет еще... Но меня отправляли по крайней мере с его другом, а если даже и не с другом, то во всяком случае с лицом хорошо знавшим его...
Тотчас же я сообразил какие громадные выгоды удастся извлечь мне из этого знакомства.
По моему он был глуп как пробка, этот Диэго Бласкэс, развивавший постоянно и перед всеми свои несбыточные, утопические теории. Полу-дурак, полу-сумасшедший, замечательно нежный и звероподобный галлюцинат, он занимался спортом и химией, играл на флейте и путешествовал, лечил больных собак — и начинял бомбы; не способный раздавить муху и готовый взорвать целый город...
Было ли все это следствием какой либо