Капан - Сероб Хачатрян
Начинание было обречено на провал, но этим оно Гарегина-папи и забавляло, хотя от него за такое отвернулась мать, прабабушка Арекназан. По четным дням он гулял с полькой, по нечетным – с киргизкой, К. – ровно наоборот. Иногда они появлялись вместе на набережных и ходили вчетвером под руку. Дед не общался с ленгрупцами, а К. им подробно растолковывал, что иметь двух жен лучше, чем одну, и что никто никого не ревнует и живут они, слушая сердце, которого вот хватило, чтобы полюбить двух таких прекрасных девушек. За первую неделю пребывания в городке их побили десять раз, тогда же у польки на голове появились проплешины: все порывались вырвать ей длинные волосы в приступе ненависти. Гарегин-папи написал от руки небольшой манифест, К., владея армянским, помог сделать несколько копий, девочки попытались графически скопировать армянский алфавит, не зная его, – так у них под утро появился тираж текста, объясняющего, почему жить в открытых отношениях лучше, чем тайно изменять, как это делают все, прикрывая друг друга и не желая признавать очевидного: надо забыть про ревность и желание обладать – и вот мы с К. делим женщин и надеемся, что у нас скоро родятся дети, обе девушки беременны, но мы не знаем, от кого из нас.
Пользуясь связями, доставшимися от покойного Арифа, дед добился, что девушек записали в женскую консультацию ленгрупской больницы. Вот только местные врачи считали девушек шлюхами и отказались их принимать, грозясь, что если те переступят порог их кабинетов, значит, согласны на аборт. Гарегин-папи передоговорился с каким-то чиновником, и тот выделил им в акушеры Сати-тати, рекомендовав ее как неопытную, но сознательную. На первом приеме выяснилось, что у польки беременность замерла, а у киргизки желтуха, которую тогда еще не называли гепатитом. Сати-тати посоветовала Гарегину-папи и К. тоже провериться, и тогда деду пришлось признаться, что с киргизкой никто из них не спал, она им досталась как будто беременная от их ереванского однокурсника, который не захотел становиться отцом. Осознав, что теперь сложно будет изображать то, что позднее назовут полиаморией, дед тут же признался в любви Сати-тати и склонил к этому же своего друга К., чтобы она помогла им разрушить стены из глупых традиций и снять оковы заблуждений, которые давно мешают человечеству жить в счастье. Ну и оба, понятно, получили от ворот поворот.
Киргизку и польку К. отвез в Ереван. Оставшись в Ленгрупе в ожидании друга, Гарегин-папи и не думал сдаваться. Он приходил в больницу с кульком айвы, сдружился с бабушкой и рассказал ей о проблемах с дыханием. Сати-тати взялась за его лечение. Дед уговаривал ее начать встречаться с К., а он сам будет так, просто рядом изображать любовь и не сделает ей ничего плохого. На бабушкин вопрос, зачем ему это, Гарегин-папи ответил: «Чем больше и легче будет свободного секса, тем счастливее и спокойнее будет этот народ без своего Арарата». Но Сати-тати была пусть и простушкой, но не дурой, поэтому спросила еще раз: «Вам лично зачем это?» И тут тоже дед заплел сложное и общее: «Идея обладания человеком – это как держать раба на цепи, и я отказываюсь от того, чтобы сковывать человека, которого люблю». Такой ответ бабушку тоже не впечатлил, пришлось переформулировать вопрос, перейдя с «вы» на «ты»: «Ты место в истории ищешь?» – спросила она довольно резко. Тут-то паршивый темперамент деда, отчасти сформировавшийся из-за тоски по священной горе, дал о себе знать: он обозвал бабушку дурой, хлопнул дверью и ушел. Вечером того же дня бабушка сама пришла к деду, но со своими условиями: пусть он и К. не обольщаются, она сама будет решать, с кем из них встречаться и когда. Гарегин-папи потребовал, чтобы все отношения были честными и на равных, но на это у Сати-тати тоже уже был ответ: она ему не раб и он не имеет права сковывать ее. Так они и переспали.
Бабушка вспоминает, что, когда она встретила Гарегина-папи, у него была привычка щелкать пальцами. Как будущий врач, Сати-тати посоветовала ему бросить дурное занятие, потому что с возрастом это приводит к артриту. И тогда дед по-доброму засмеялся, протянул ей правую руку и сказал: «Разреши тебе ее предложить». Так они признались друг другу в любви, а Гарегин-папи еще добавил, что ради нее будет щелкать пальцами только на левой руке: «Пройдет двадцать лет, и мы сравним мои руки. Перед тем, кто окажется прав, проигравший встанет на голову и прочитает стих из "Взятия Тмкаберда"»[13]. Во время одной из таких забав к ним в комнату ввалились К. с киргизкой, сделавшей аборт, – дед знал, что они скоро приедут, но держал в тайне от бабушки. Гарегин-папи, обрадовавшись, что их теперь опять четверо, тут же схватил киргизку и, попросив Сати-тати быть понежнее с К., пошел с ней в соседнюю комнату. Сати-тати уверяет, что она с К. не спала, а только издавала звуки, чтобы дед через стенку думал, что все идет по его плану.
Проходит пара месяцев, и Сати-тати беременеет. Гарегин-папи было радуется: у него и у К. будет общий ребенок от одной женщины. Но Сати-тати его обламывает: спала она все это время только с ним и будет нечестно по отношению к К. сковывать его несуществующим отцовством. Дед в бешенстве бросается к К., чтобы тот убедил его, что спал с Сати-тати. К. с гордостью заявляет, что между ними был только анальный секс. За это ему тут же прилетает оплеуха от Сати-тати, и К. признается, что он при ней только мастурбировал на газету. Киргизка, приехавшая с К. из Еревана, впадает в истерику: ей обидно теперь, что ее по рукам передавали, а эта (показала на Сати-тати) спала только с одним, и это вообще нечестно. Обиженные К. и киргизка уходят, оставив деда и бабушку наедине.
К стыду Гарегина-папи, который решает поступить благородно, они играют свадьбу, когда у Сати-тати уже большой живот. На торжестве даже присутствует Арекназан, которая в обычной жизни никогда бы не одобрила союза своего сына с деревенщиной, но она понимает, что эта простушка спасла как минимум их