Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

дня, и если суждено мне остаться еще жить, то останусь невредим, а тогда можно доплестись до крепости. С этой целью я лежал с закрытыми глазами и старался как можно реже дышать. Он сначала осмотрел вокруг меня, вероятно, собрал все разбросанное мое оружие и другие вещи, сорвал с Сокола седло и чепрак, снял узду, все это, не торопясь, скрутил веревкой, затем снова подошел ко мне и занялся мной со всем усердием; пока он обшаривал мои карманы, я мог переносить боль в моем плече и колене, но, когда он бесцеремонно вздумал перевернуть меня и сдернуть с плеч моих сюртук, я громко застонал. Черкес ругнулся крепким словом и оставил на мне сюртук, затем еще раз перевернул меня и накинул на меня аркан.

Что затем последовало — я не могу вам передать; по временам мне чувствовалось, как будто голова моя время от времени подскакивает и ударяется обо что-то; ноги волокутся по земле, и опять я впадаю в полное беспамятство. Не знаю, долго ли так продолжалось, но когда я вполне сознательно очнулся на несколько часов, то увидел себя в хлеву, лежащим на соломе в углу. Около меня на корточках сидела безобразная старая черкешенка-лекарка; она обвязывала тряпками мою больную ногу, предварительно обложив больное место листьями орешника, намазанного какой-то мазью. Боль тотчас утихла. Я стал припоминать все, что мне слышалось сквозь сон и что со мной было раньше; немного нужно было, чтобы догадаться, где я находился. Черкес, меня обиравший, нашел и как свою добычу привез меня домой на аркане, в надежде получить хороший выкуп.

Сделав свое дело, то есть перевязав ногу и плечо, лекарка что-то прошамкала своим беззубым ртом и вышла вон, притворив за собой дверь и оставя, таким образом, меня в темноте. Я остался один. Ни одного живого местечка на моем теле не осталось, которое бы не болело. В горле пересохло. Меня томила жажда, но около меня не было ни одной капли воды. Если крикнуть, то я знал, что на крик мой никто не придет; оставалось одно: лежать и ждать, когда кто-нибудь появится. В груди клокотало целое море огня; я начинал опять терять сознание и как бы говорить сам с собою.

Вдруг несколько капель холодной ключевой воды заставили меня проснуться. Я открыл глаза: передо мной стояла старуха, не менее безобразная, чем лекарка, и, намачивая в воде свои костлявые пальцы, прикладывала их к моим губам. Я отдернул от них голову и указал рукой на кувшин, бывший в ее руке. Старуха догадалась и напоила меня.

Через минуту вбежал к нам лет двенадцати черкешонок; это, как я впоследствии узнал, был сын хозяина от второй жены — Халим. Здоровый, широкоплечий Халим перекинулся несколькими словами со старухой, припал к моим плечам, посмотрел мои погоны и, выплюнув жвачку табаку, вынул из кармана складной нож, быстро обрезав мои погоны, выбежал вон, сопровождаемый криком старухи. Пока они кричали и Халим обрезал мои погоны, со мной был жар, а потом вдруг поднялась дрожь во всем теле; я стал шарить около себя, чем бы прикрыться, но только нашел валявшуюся в ногах моих старую, изорванную свитку. Кое-как с трудом запахнулся я своим сюртуком и, укрывшись грязной, рваной свиткой, задремал, и не слышал, как от меня ушла старуха: это была первая и давно уже оставленная жена моего хозяина. С того дня, когда я приходил в себя, то постоянно видел старуху-лекарку или старую хозяйку. Мне подносили в кувшине молоко и лепешки, но я отказывался от пищи и думал, что лучше смерть, чем остаться в плену. Хотя нога моя заживала, но я был так разбит, что ни двинуться, ни разговаривать не мог. Однажды мне в особенности было плохо; сначала жар и озноб сменяли друг друга, потом перешло все в жар, я метался по своей соломе, растревожил ногу и плечо; кричал, призывал жену и детей: передо мной, как живые, стояли они все и тут же, наряду с ними, умирающий казак с обезображенным лицом, скачущий Алек; я кричал: «Стреляй!»; тут же около Алека вдруг выставилось лицо моего хозяина с жадными, кровью налитыми глазами; я кричал, ласкал жену, детей, командовал и в то же время стонал от боли.

Не знаю, сколько времени так прошло, я находился в горячечном состоянии. Наконец я пришел в сознание, открыл глаза; наклонившись надо мной, сидела молодая черкешенка; белая чадра была откинута, я мог хорошо разглядеть ее красивое, молодое лицо. Увидя мои открытые глаза, но по слабости моей совершенную неподвижность тела, она быстро поднялась с места и тихо проговорила:

— Жив, глядит!

— Он и вчера глядел, и мертвый глядит, — отвечал грубый голос лекарки.

— Моя Хаива! Тебя убьет отец, если он умрет.

— Разве я его так изрубила?

— Хаива, отец хочет взять за него большой выкуп, он велел его беречь.

— Пусть бережет, Хаива всех вылечивает, только не может вылечить ран, сделанных его шашкой.

— Почему же?

— «Почему же?» — передразнила лекарка. — Да разве Хаива знает, почему? Видно, злой Горный Дух отравил ее.

— Что говоришь ты? И эта рана… — Но девушка не успела договорить, как старуха снова продолжала:

— Не бойся, эта рана не от шашки твоего отца, и вижу, пусть отец твой ведет переговоры, я вылечу его.

Я, не шевелясь, глядел на мою юную покровительницу и думал, что могло заставить эту добрую дикарку, видевшую меня в неволе у ее отца, принять во мне такое участие. У ног моих на полу, обхватив свои колени костлявыми руками, сидела моя безобразная лекарка. Ее жесткие седые волосы, заплетенные в две тонкие косички, болтались по плечам; на голове был накинут вместо платка какой-то грязный лоскут поверх темной кабардинки (головной убор), рваный, засаленный бешмет, подпоясанный кожаным кушаком, на голых костлявых ногах оборванные большие черевики и, к довершению всего, на черной, худой и тонкой шее две нитки стеклянных бус и несколько серебряных и золотых монет. Перед этой безобразной старухой стояла высокая, стройная девушка: белая, шитая золотом чадра откинута назад; зеленая, шитая серебром кабардинка, нагнутая слегка на правую сторону, была надета на черных, как вороново крыло, волосах; белая как снег рубаха, сверху зеленый шелковый бешмет, опоясанный серебряным кушаком, на ногах красные черевики; на пышной груди было надето множество бус, монет и жемчуга, на руках нечто вроде наших браслетов, были смотаны в несколько рядов жгутом серебряные и золотые нити.

— Хаива знает свое дело, — продолжала лекарка, — и для своей Алисы будет стараться.

Девушка быстро