Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Я задрожал, кровь отлила от сердца.

— Так убей же меня, Алек, убей скорее, чем мучить так долго, — молил я его.

— Нет, не пришел еще твой час. Когда приедет твой генерал разорять наши аулы и брать наших сестер и молодых жен, тогда ты первый встретишь его: мы покажем тебя ему, как показал он мне мою сестру, только глаза ее горели ярче звезд, а твои будут тусклы и закрыты; ее белую шею обвивали самоцветные бусы, а твою обовьет красная полоса. — Он опять дико и громко засмеялся и с этим смехом вошел в саклю.

Так вот для чего берегут меня — чтобы украсить моим телом колья перед крепостью! Члены мои холодели, пот крупными каплями выступил на лбу.

«Прощайте, прощайте, мои дорогие, да хранит вас Господь со своими ангелами», — мысленно прощался я со своими дорогими детьми и моей милой женой; я все оставался на том же месте.

Стало совсем вечереть; стада вернулись с поля; хозяйки пошли доить коров и коз. Скоро скотина была убрана; черкесы кучками собрались на улице у саклей; где-то невдалеке запел женский голос колыбельную песню, голос был молодой, чистый. Я огляделся кругом: сбоку сакли, под большим, тенистым деревом, на низкой скамеечке сидела черкешенка, укачивая ребенка. Я стал прислушиваться к словам; это была складная импровизация, в которой воспевался храбрый уздень, его верный конь и любовь к нему дивчины. Слушая эту песню, слезы подступили к горлу и душили меня.

Давно умолк убаюкивающий голос черкешенки, а в моих ушах все по-прежнему раздавался звонкий голос поющей, повторяющий слова песни:

Дивчина любит храбрых узденей.

Как горный дух, будь крепок и могуч.

Натянувшись бузы, черкесы целой толпой вошли во двор, впереди всех, подняв голову вверх, храбро шел Алек; он дошел до меня, остановился, за ним последовали все. Все говорили, кричали, и от шума я не мог ничего разобрать, куда именно хотят они меня вести.

Как настала ночь, два черкеса, молчаливые и угрюмые, повели меня. Шли мы долго, дорога была лесом; раза два просил я своих проводников остановиться отдохнуть. Мы сидели все молча. На этот раз я даже не пытался узнать, куда меня ведут. Не все ли равно, в тот или другой аул; всюду одни и те же дикие черкесы.

Высоко стояло солнышко, когда мы вошли в аул. Аул, расположенный по ущелью, был богатый, сакли белые, чистые, много с мезонинами; была старая, закопченная мечеть с новым минаретом.

Когда мы входили в аул, навстречу нам попалось несколько черкешенок, все они были богато одеты. Мы дошли до самого конца аула и остановились перед чистой, с мезонином, саклей; из ямы, вырытой перед саклей, раздавался стон; трое мальчишек, не обращая внимания на стоны, сидели у ямы и бросали туда камни. На пороге сакли стоял старый князь; лицо его мне было незнакомо, хотя я знал, что это старшина аула князь Абдул-Ахал-шах. На нем был надет белый бешмет, обшитый золотым позументом, белая папаха ухарски надета набекрень, глаза черные, быстрые, борода длинная, густая, выкрашенная в рыжеватый цвет.

Измерив меня сердитым взглядом с головы до пят, он ударил в ладоши три раза, из-за сакли вышел Амаз, князь наклонился к нему и тихо с ним заговорил. В это время легкий кашель, раздававшийся как будто над моим ухом, заставил меня невольно поднять глаза вверх. Сердце мое вздрогнуло от радости: в окне мезонина я увидел мою юную покровительницу Алису с ее подругой, такой же красивой, молодой черкешенкой, которая, едва заметила мой взор, обращенный к ним, спряталась вовнутрь комнаты, тогда как Алиса улыбнулась мне. Добрая девушка, ты можешь улыбаться, ты свободна, ты дома, в кругу своих; но до улыбки ли мне теперь?

— Пойдем, — окликнул меня Амаз, дотрагиваясь до моего плеча и таким образом отрывая меня от моих внутренних размышлений.

Я последовал за ним. Он прошел весь двор и вступил в другой — грязный, заваленный всяким зловонным навозом; корыта, ясли, лоханки свидетельствовали, что это был скотный двор. Пройдя ряд чуланов, Амаз толкнул ногой дверь одного из них, и мы вошли в него. Сыростью, зловонием пахнуло мне прямо в лицо.

— Оставайся тут, — сказал мне Амаз и хотел было уйти.

— Постой, постой, Амаз, я узнал тебя, ты добрый джигит, развяжи мне хоть ноги, посмотри, я едва их волоку.

— А ты не убежишь?

— Ты видишь сам, где мне бежать, я едва дышу, лучше бы уже умереть скорей.

— Зачем умирать, дай выкуп, ты богат, — вдруг как из-под земли вырос перед нами старик и заговорил.

Я молчал. Амаз развязал мне ноги и руки и указал в угол, на солому; солома была свежая; я повалился на нее и тотчас же заснул, и на этот раз мой сон был крепок. Не стану подробно рассказывать день за днем о моем пребывании; в этом ауле я был также заперт, пользовался скудной пищей; вместо Халима меня стерегла старшая жена хозяина, всегда пьяная, ворчливая, злая, безобразная старуха. Она была полной хозяйкой надо мною; ей было объявлено, что моя смерть или побег принесет ей тоже смерть. И мучила же она меня! На другой день моего пребывания она принялась за меня самым оригинальным образом: прежде всего обрила клочками мою голову, бороду выкрасила в какой-то зеленовато-рыжеватый цвет. Как я ни упрашивал ее оставить меня в покое — не обращала внимания на мои просьбы; однажды даже хотела взять мой сюртук себе и заменить его какой-то старой красной свиткой, но на выручку подоспел Амаз — и сюртук остался на моих плечах; зато моя рваная свитка, принесенная из первого аула и служившая мне верхней одежей, безапелляционно была взята ею.

Через месяц мне было позволено выходить на воздух и ходить только по своему двору. Так как в самое лучшее время после заката солнца мой двор наполнялся различным скотом и поднимался нестройный концерт, тогда я опять уходил в свой чулан или садился на пороге его. От нечего делать я из простой глины начал лепить разные фигурки или из щепочек делал ветряные мельницы и потом раздаривал ребятишкам, которые толпами прибегали смотреть на меня. Маленький сын хозяина, бойкий мальчишка, тихонько приносил мне ножик и опять при уходе отбирал. Часто чересчур