Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Несколько уже дней я замечал, как собирались черкесы, старые и молодые, во двор к моему хозяину, толковали, спорили, кричали и далеко за полночь расходились по домам. Приготовлялись они к набегу. Был май; погода стояла знойная. В моем хлеву было невыносимо душно, я просил мою старую хозяйку позволить мне спать у порога моего хлева с отворенной дверью; сначала старуха упиралась, но согласилась лишь с тем, чтобы меня она привязывала веревкой к столбу, что стоял около моего хлева для привязывания лошадей. Я согласился. Стало вечереть. Стада вернулись с поля, во двор въехало несколько черкесов; все они спешились, подошли к моему хозяину, стоявшему на крыльце сакли. Его громкий голос отчетливо слышался мне. Он отдавал приказания, куда ехать, по какой дороге и по какому сигналу съезжаться к одному пункту.

Они ехали нападать на Джигитовскую станицу. С каждым часом черкесы все больше и больше прибывали; все были молодец к молодцу. Я видел, как старуха подвела коня к хозяину, старик проворно вскочил на лошадь, и все разом выехали за ним со двора. Старуха с ворчаньем затворила за ними ворота. Не то что во дворе, во всем ауле все смолкло, как будто разом все умерли; нет живой души, только далеко из лесу изредка доносились голоса ночников или плач шакала. Я лежал навзничь, с открытыми глазами; вдруг вижу: по забору промелькнула чья-то тень. Я напряг зрение и немного приподнялся: тень подвигалась все ближе и наконец остановилась около меня.

— Не пугайся, Ивась, — заговорил нежный голос девушки, — я Ася, про которую тебе говорила Алиса.

Надо вам сказать, что черкесы и черкешенки называют нас, русских, одним именем — Ивась.

— Это ты, Ася, дочь моего хозяина?

— Я, но говори тихо, старуху я напоила чихирем, она крепко спит, но и во сне все бормочет про тебя. Ешь, — добавила она отрывисто, ставя передо мной кувшин с кумысом и свежую белую лепешку, намазанную медом.

С жадностью выпил я освежающий вкусный кумыс и принялся за лепешку. Я спросил ее про ее жениха Амаза.

— Он храбрый джигит, богатый, у него много сапеток меду, табун скакунов, новая сакля.

Она принялась высчитывать его богатства.

— Но ты, милая Ася, краше всего его богатства, у тебя золотое сердце; ты любишь его?

— Он сам статен, первый уздень во всей Кабарде, никто краше его не джигитует, никакой степной скакун не скинет его со своей спины; он, как вольный ветер, умеет мчаться по полю, не зная себе преград.

— Ты его не боишься, что пришла сюда, принесла мне этот прекрасный кумыс, который подкрепил меня?

— Нет, он добрый, он хочет тебя уговорить остаться тут, он жалеет тебя.

— Добровольно не останусь; но твой отец, твой Амаз все могут со мной сделать, я в их руках; у меня там жена, маленькие дети: кто станет их кормить, растить?

Дальше я не мог продолжать, мне хотелось рыдать громко, но я старался подавить в себе эти рыдания.

— Не плачь же, Ивась, не плачь, Ася с Алисой помогут тебе, сам Аллах поможет нам. Амаз любит свою Асю и все для нее сделает; сам он не может, закон Магомета, его пророка, запрещает ему щадить гяуров, но Ася упросит его; не тужи. — С этими словами она встала и тихо, также крадучись по забору, ушла от меня.

Дня через два, когда опять все уехали в набег, Ася опять, тоже крадучись, пришла ко мне, принесла, как и прежде, кумыс и лепешку. На этот раз она сказала мне, что у нее нет матери: отец взял третью жену, и в ту же ночь ее мать нашли зарезанной на краю леса.

— Аллах пожалел ее и взял ее дух к себе, — добавила, вздыхая, Ася.

— Но ты говоришь — ее зарезали?

— Да, злая рука Кози поразила ее, она не хотела, чтобы отец любил мою мать. Она была добрая; жалела пленных.

— Бедная Ася! У тебя нет матери; но ведь вот закон таков, каждая должна же покоряться ему.

— А у тебя много жен?

— Одна, у нас закон и Бог запрещают иметь двух жен.

Ася быстро поднялась с места.

— И закон запрещает любить, кроме первой жены, другую?

— Запрещает, запрещает, добрая Ася.

— Тогда бы мой Амаз любил меня одну, — добавила она тихо и замолкла.

Несмотря на закон, которому они все покорны, некоторые женщины не могут переносить своих соперниц и кончают тем, что или убивают ее сами, или лишают себя жизни. К такому разряду женщин, видно было, принадлежала Ася. Она сильно любила своего Амаза и не могла смириться с мыслью, что настанет час, когда она будет вытеснена из его сердца другой женщиной.

В тот же день, к вечеру, ко мне пришли старик и Амаз, оба стали уговаривать меня остаться у них навсегда. Я опять отказался. Старик вспылил, приказал было бросить меня в яму с пленными, но на выручку подоспел Амаз, говоря, что на его сговоре покажут мне всех девчат: которую я выберу, ту дадут мне в жены. Амаз уверял меня, что красота девчат прельстит меня. Старик, смеясь, оставил меня в покое.

Наутро было мне приказано убрать двор. Я с жаром принялся за уборку, и к вечеру двор был убран, выметен, и я, сидя на пороге своего хлева, принялся чинить мое рваное платье. Починив платье, я надел его на себя, а белье принялся стирать; сидевшая тут же моя старуха и давшая мне все необходимые для работы моей вещи, как то: иглу, нитки, — курила трубку, ворча без умолку.

Со следующего дня начались приготовления к вечерницам; вечерница — это род нашего девичника, на который собираются все подруги невесты, родные, знакомые, поют, играют, пьют; девушки пляшут, а мужчины джигитуют. Тут каждый уздень старается как можно лучше отличиться перед другими, зная, что девушки на них смотрят и оценивают их ловкость. Так гуляют они у невесты два дня, потом все переходят гулять к жениху, там, кроме девушек, все кутят и гуляют тоже двое суток. Затем свадьба: ведут жениха с невестой в мечеть, и там, при стуке палочками в доску, которая висит у стены, мулла читает им свою молитву; они кланяются ему, бьют себя в