Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Во дворе и в сакле была большая суматоха, несколько старых черкешенок и молодых рабынь убирали, прибирали всюду; саклю мазали белой глиной; в стороне у сакли сидело несколько черкешенок под чадрами, выбирали ягоды и очищали фрукты, спелые кисти винограда стояли корзинками. В то же время мулла хриплым голосом кричал на своей каланче, призывая к молитве. Из ямы вывели пленных — жалких, оборванных — и под присмотром целой толпы ребятишек погнали в лес за орехами и кизилом. Послали и меня с ними. Закованные, спутанные друг с другом веревками, шли мы в густой, высокий лес. Мы все так были изнурены, так слабы, что, и не имей мы на ногах кандалов, мы точно так же не в состоянии были бы убежать.
Когда мы к вечеру, усталые, голодные, с целыми мешками орехов возвращались домой, во дворе мы застали много приезжих из далеких аулов гостей, в том числе был и отец Алисы; я его узнал.
Проходя мимо них, я был остановлен сильным голосом моего хозяина.
— А что, капитан, хочешь домой или нет? — заговорил хозяин, улыбаясь; все гости обступили нас.
— Нет, зачем домой, нынче и его сговорить, — послышался чей-то голос из гостей.
— И то правда, — подхватил хозяин, — нынче у нас вечерница, девчат будет много, любую выбирай; я новый, с позументами, бешмет дам, белую папаху, будешь наш; и поедем мы с тобой тогда на первый раз к твоей крепости, и вызовем твоего генерала, и покажемся ему, и увидит он, как мы жалуем наших пленных.
Все дружно засмеялись. Кровь бросилась мне в голову.
— Спасибо за ласку твою, — насколько возможно хладнокровно сказал я ему. — У меня есть жена, наш закон запрещает иметь другую.
Разговор опять перешел на выкуп, и опять то же самое: меня уверяли, что я богат, а я говорил противное; опять упрекали меня, что генерал стращает за меня разорить их сакли, как птичьи гнезда. Ропот послышался кругом, некоторые взялись за шашки.
— Так бей же его, коли! — крикнул один из толпы и, с поднятой шашкой вверх, пробрался вперед всех, и стал передо мной. Это был брат Уляши.
Амаз легким ударом шашки отбил шашку Алека в сторону. Завязалась драка, и неизвестно, чем бы она кончилась, если бы зычный голос моего хозяина не закричал над их головами:
— Стой! Мальчишки! Как смеете вы драться в присутствии моем и придя на мой пир?
Алек и Амаз остановились.
— Видишь! Я не дал тебя, поганого гяура, изрубить, как собаку, в куски; но в последний раз спрашиваю тебя: хочешь быть нашим, а не хочешь, то дашь выкуп или нет?
— Быть вашим не хочу, дать выкупа не могу — я беден, сделать же ты со мной все можешь, я в твоих руках, но помни: не вечно же ты будешь жить, придет и твой смертный час, прокричит ворон над твоей головой — и ты умрешь. На том свете все равны: нет князей, рабов и пленных, встретят тебя замученные тобой несчастные, и твой Аллах сам станет тебя судить и бросит тебя в огонь вечный, ты там будешь кричать, молить, но никто не услышит твоих слез и крика, и твой Аллах будет такой же неумолимый к самому великому грешнику и не услышит твоего моленья, как не хочешь ты слышать слез и стонов твоих несчастных пленных.
Опьяневшие лица черкесов все больше разгорались, глаза, устремленные на меня, метали искры; я же, под впечатлением моего безвыходного положения, зная заранее приготовленный мне конец, решил скорей приблизить его и тем прекратить мои страдания, которые не имели границ.
— Мне все равно, — продолжал я, — убьешь ли ты меня сейчас, завтра или спустя несколько времени; чем скорей — тем лучше. Жить в разлуке с женой, со своей семьей мне хуже смерти. Но когда я умру, то тень моя по пятам будет ходить за тобою, толкать тебя во все опасности, неудачи за неудачами в твоих набегах, и доведу я тебя до самой позорной смерти.
— Ты еще стращаешь меня, поганый гяур! Так умри же, как собака, от моей руки, и пусть твоя тень преследует меня!
Уже шашка взвилась, и один момент — моя голова отделилась бы от туловища, но несколько рук разом удержали его.
Лица, за минуту красные, теперь были бледны. Испуг был виден.
— Оставь, оставь его, гяуры — колдуны! — загомонили черкесы.
Они вообще боятся всяких привидений, строго верят в могущий явиться дух умершего и колдунов. Нет ни одной Кабарды, где бы не был хоть один колдун.
Это всегда какой-нибудь старый бобыль-черкес, живущий особняком в своей сакле, отдаленной от других. Как у нас, у русских, в деревнях он в большом почете, все боятся сказать ему наперекор хоть одно слово.
— Оставь, оставь его! Отвести его к Халиму, пусть он усмирит его.
— К Халиму! К Халиму! — гомонили все кругом. Амаз вывел меня из толпы и толкнул в мои чулан.
— Жди! — тихо шепнул он мне и затем громко захлопнул двери моего хлева.
Ждать? Чего ждать? Ждать моих палачей, которые свяжут меня по рукам и ногам и, как свою жертву, потащат за собой к Халиму; а что там? Но не все ли равно: часом позже, часом раньше начнут мучить мое тело и, измученное, обезглавленное, кусками посадят на колья, где голодные птицы стаями налетят на них и будут с криком отрывать кусок за куском. Кровь застыла в моих жилах. Жена, мои дети с грустными, похудевшими лицами стояли передо мной, протягивая ко мне свои крошечные ручки. Я машинально опустился на свою солому и долго не слышал и не сознавал, что творится кругом меня; мои все чувства, помыслы и мысли были далеко, там, в моей семье.
Вдруг громкий резкий звук зурны[16] вывел меня из этого состояния. В сакле шел пир. Зурна играла; несколько мужских голосов пели; песнь была протяжная, монотонная; замолкли протяжные мужские голоса, запел один женский голос: голос был чистый, сильный, то тихо, как будто замирал, то громко, весело раздавался, как бы призывая к себе на веселый пир, и льется он, переливается, как будто соловьиная трель. Громкие крики одобрения раздались, как только замолкла песня и опять забренчала зурна, застучал бубен, и слышно было, как стучали ногами и звенели шпоры, девушки плясали, а мужчины одобрительно постукивали шпорами[17].