Зимние странники - Тоби Клементс

К нему направляется великан.

– Прекратите! – вдруг взывает приор пронзительным от волнения голосом, вскидывая руки. – Прекратите, во имя Господа! Во имя всего святого!

Не замедляя шага, верзила бьет его наотмашь по лицу тыльной стороной ладони. Приор падает. Великан пинком, словно игрушку, отбрасывает его со своего пути и надвигается на Томаса.

Тот медлит лишь мгновение, а потом наконец-то следует совету декана. Сует под одежду четки и бросается к галерее. Подтягивается на руках, залезает на крышу.

– Убей его! – слышит он крик Райвена и чувствует, как пальцы великана вцепляются в нижний край его туники. Томас отбрыкивается. Великан снова пытается поймать его за подол, но не дотягивается. Томас карабкается по крыше трапезной, стуча по ней деревянными башмаками. Чувствует, что черепица под его ладонями теплая. Он скатывается на внешний двор, грузно падает, неуклюже поднимается на ноги.

Из двери за его спиной доносится шум: кто-то бежит через трапезную. Он отодвигает засов на воротах для нищих и выскакивает за стены монастыря. После дождя земля оттаяла, мельничное колесо снова крутится. Дым поднимается от черных кругов на поле, где люди Райвена ночью жгли костры. Солдаты уже ушли, на поле ни души. Лишь на берегу реки у брода копаются двое послушников.

Томас останавливается. Куда теперь? Мысли в голове путаются. Он оборачивается. Великан вылетает за ним со двора. Хоть и босой, бежит он быстро, размахивая своим огромным полэксом. Томас замечает чей-то силуэт у реки, возле мельницы, где лежит перевернутая лодка паромщика. И прямиком мчится туда через поле, крича:

– Помогите! На помощь!

Того, кого он там углядел, уже и след простыл, а может, ему тот человек просто померещился. Томас хватается за лодку. Грубо сколоченная, с плоским днищем, она гораздо тяжелее, чем он думал. Нагнувшись, он пытается ее перевернуть, но сил не хватает. Он бросает взгляд вокруг, ища шест паромщика: если не сумеет с его помощью перевернуть лодку, то хотя бы использует как оружие.

Великан приближается.

Шеста нигде не видно.

Ничего нельзя поделать.

Томас поворачивается лицом к великану.

– За что? – кричит он. – За что ты меня?

Кажется, что верзила вообще не понимает его вопросов. Лицо у него невыразительное, как у человека, который доит корову или моет посуду. Руку с полэксом он опустил, словно больше не нуждается в оружии. Возвышается над Томасом. Тот пытается ударить его кулаком. Великан ловит его руку. Ладонь у него твердая, как дерево. Он выкручивает Томасу руку, заставляя его опуститься на колени.

– За что? – снова кричит Томас. – Что я тебе сделал?

Великан не отвечает, но, отбросив полэкс, хватает Томаса за плечо и без труда отрывает от земли, будто поднял соломенную куклу. Томас дает ему пинка между ног. Никакой реакции. Словно тот вообще не чувствует боли. Великан хватает его за горло, так что Томас чувствует давление каждого пальца, и пригибает спиной на перевернутую лодку. Томас сопротивляется, брыкается. Бесполезно. Рука у него на горле сжимается. Великан гладит Томаса по щеке, в его глазах появляется почти нежное выражение. Но потом Томас видит, как подушечка грязного большого пальца наползает на его правый глаз.

Он издает вопль.

Услышав тревожный набат, приоресса уводит монахинь в часовню и запирает за ними обитую железом дверь на замок. Помещение освещает дрожащее пламя свечей, все готово для богослужения. Монахини в смятении опускаются на колени, начинают молиться.

Кэтрин с беспокойством посматривает на Элис. Та бледна как полотно, ее прежняя решимость испарилась; она в слезах бормочет невнятные молитвы, раскачиваясь на коленях и бессознательно теребя в руках четки. Наконец спокойный перезвон колоколов уведомляет, что опасность миновала. Монахини все разом поднимаются с колен и берутся за руки. Разговаривать в храме запрещено, дабы не мешать молиться каноникам за стеной, разделяющей неф храма, но они вполне успешно общаются жестами. Элис обхватывает Кэтрин худыми руками, крепко ее обнимает.

Через некоторое время монахини возвращаются на свои места, снова преклоняют колени и молча воздают благодарность Господу за избавление от неизвестной им опасности. Кэтрин благодарит Его за спасение от всадников и – пожалуй, еще более ревностно, так как первая угроза миновала, – за то, что каноника никто не видел во дворе на женской половине монастыря.

Даже вообразить трудно, какое наказание ждало бы ее, если б кто-нибудь его заметил, ибо с тех пор, как много лет назад она впервые ступила в монастырь, приоресса постоянно ужесточала для нее наказания. На первых порах Кэтрин еще согревала память о материнской любви (во всяком случае, так ей теперь представлялось), и потому тяготы существования, которое для нее изменилось в одночасье, казались почти невыносимыми. Но с течением лет она поняла, что монастырская жизнь была бы далеко не столь суровой, если б ее не отравляла изощренная жестокость приорессы.

В первые годы Кэтрин долгие недели проводила одна, в заточении своей кельи, питаясь только ржаным хлебом и чечевицей, да еще иногда, если повезет, соленой рыбой. Она часами стояла на коленях и, сама не зная о чем, молилась Господу, в которого не очень-то верила. Невзгоды сыпались на нее одна за другой, каждая – расплата за поступки, которых она не совершала, а то и просто так, непонятно за что, и Кэтрин стала задумываться, а правда ли, что Бог – тот самый милосердный Отец Небесный, которому служат священники. А может, Бога вообще не существует? Или Он бессилен? Она не могла поверить, что Бог мстителен и желает ей столь лютых страданий.

Она поделилась своими сомнениями с одной из сестер – с юной монахиней, которую считала в чем-то похожей на себя. Часа не прошло, как об этом узнала приоресса. В тот же вечер всех монахинь собрали, чтобы присутствовать при публичном наказании Кэтрин: сестра Джоан держала ее, а приоресса изо всех сил стегала бичом, кряхтя от натуги. Гордыня – смертный грех, кой должно истребить с корнем, приговаривала приоресса, тяжело отдуваясь. Это было первое из многочисленных телесных наказаний, которым Кэтрин подвергалась за время пребывания в монастыре, и теперь, более десяти лет спустя, спину и ноги ее сплошь покрывает узор из мелких плотных рубцов.

Позже ей поручили каждое утро выносить ночную вазу приорессы. Кэтрин выразила протест, заметив, что это должны делать послушницы, они же выносят за