Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Я бежал; вдруг услышал я топот лошадей, приложил ухо к земле — топот быстро приближался ко мне со стороны аула; звучный баритон пел старинную черкесскую песнь; голос его дрожал от быстрой езды, но он продолжал петь, это был голос Амаза; я бросился в овражек, поперек которого валялось громадное дерево, вероятно, сваленное грозой. Царапая руки и лицо, я кое-как пробрался под его ветви в самую глубь овражка.

Между тем я уже различал голоса скачущих. Хозяин мой злобно ругался своим хриплым голосом. Алек спорил с кем-то, в какую сторону я должен был бежать, клялся изловить и изрубить меня на месте.

Все они остановились у овражка. Амаз, громко разговаривая, спустился в него; раздался свист и хруст веток под ударами шашки Амаза.

— Нет, — крикнул он, — иначе я ему, поганому гяуру, отрубил бы уши и руки. Гайда вперед! — крикнул он, и все разом отъехали прочь.

Спустя часа два в лесу все стихло. Я перекрестился, вылез из своей засады и, как змея, пополз среди кустов и травы; брюки на коленях и локти были продраны, а сами колени и локти содраны до костей. По временам нестерпимая жгучая боль поднималась в больных местах. Но что значит эта боль перед надеждой на скорую встречу с моими дорогими! Подвигаясь медленно, я дополз до поляны, совершенно голой, как ладонь, и которую я должен был перейти. Раздумывать было некогда, меня могли увидеть; я взял влево, думая обогнуть ее среди деревьев; тихо поднялся на ноги, огляделся кругом и стал пробираться по краю поляны среди кустов. Не успел я сделать несколько шагов, как между деревьями мелькнула папаха; слышно было, как шедший осторожно ступал, стараясь не производить шума листьев. Ясно — это был лазутчик-черкес, искавший меня. Огляделся я кругом: ни оврага, ни ямы, куда бы можно было спрятаться; одно оставалось — лезть на дерево. Но мои ноги, руки, выдержат ли они меня? Перекрестившись и поручив себя Богу, я стал карабкаться на дерево, скоро достиг я почти вершины, закрылся ветками и ждал моего преследователя. Через несколько минут, оглядываясь по сторонам, то нагибаясь до земли, то вдруг выпрямляясь, показался черкес.

— О проклятый гяур! Куда он спрятался? — проговорил он, озираясь. — Не видать, видно, мне черного скакуна, не даст Алек, если не притащу на аркане беглеца, — продолжал он, и вдруг, обрывая поток своих рассуждений, он вытянул шею вперед, согнулся в три погибели и тихо стал приближаться к кустам терновника. Мне хорошо были видны все его движения; в то время, как он медленно двигался вперед, послышался сильный треск сучьев, и скоро из-за деревьев выехал шагом черкес; бросив поводья на шею лошади, он сидел понуря голову. Поравнявшись с деревом, на котором я сидел, и заметя крадущегося черкеса, он громко ему закричал:

— Ахмет! Кого глядишь?

Черкес встрепенулся и выпрямился во весь рост.

— Какое тебе дело?

— Что обещал тебе он?

— Пуля гяура поганого уложила моего Заро, у меня нет больше скакуна.

— Так там, в кустах, я видел человека.

Черкес указал в противоположную сторону той, по которой мне должно было бежать.

— Аллах! — крикнул лазутчик и бросился по указанному направлению.

Черкес постоял с минуту, как бы размышляя о чем-то, потом затянул гнусливым голосом какую-то заунывную песню и тихо, не торопясь, поехал дальше.

Какой-то теплой благодарностью наполнилось мое сердце, когда они оба удалялись все дальше от места моей засады. Это был второй день моего бегства. Жажда и голод томили меня, с самого ухода из аула, я не успел и не мог проглотить одного глотка воды и съесть куска лепешки. Удостоверившись, что мои преследователи уже исчезли, а других не слышно, я спустился на землю и опять пополз. Недолго мне пришлось ползти, как я увидел родник; подполз и припал к нему. Чистая холодная вода освежила меня; сев на краю родника, я вынул лепешку и кусок баранины; утолив немного голод, я снова припал к этой живительной влаге; отдаленный гул заставил меня вспомнить, что я слишком засиделся на месте; приложив ухо к земле, я ясно мог разобрать отдаленный топот лошадей — значит, еще не перестали меня искать. Я бросился бежать; мое платье цеплялось за колючие иглы кизила и терновника, разрывалось и вырывалось клочками; ветки хлестали по лицу, царапали; кровь обливала его, но до него ли мне было? Первая, что попалась мне, была яма, наполненная сухими листьями и хворостом, как и первая, которая раз уже спасла меня. Я бросился в нее, сполз на самое дно и зарылся в листьях.

— Стой! — пронеслось над моей головой. Сердце мое сжалось и перестало биться. — Он тут! Я видел его! — кричал Алек. — О проклятый гяур! Теперь я над тобою потешусь и покажу я тебя твоему генералу!

— Коли! Руби! Пробуй! Он тут! — кричал мой хозяин. И я слышал, как зашелестели листья, раза два конец копья вонзился в мою икру, но я лежал, не шевелясь.

— Глуе! Давай сюда, я сам, — кричал кто-то. И еще одно мгновенье — и пика проколола бы меня насквозь, как в это время Амаз громко закричал:

— Вот он! Скорей! Он, он! Гайда, гайда за мной!

И все помчались за Амазом. Еще долго слышались по лесу их крики и топот лошадей в противоположную сторону той, по которой я должен был бежать.

Когда топот и крики умолкли, я свободно вздохнул и принес теплую молитву моему Богу за спасенье от опасности, которая мне угрожала.

Спустя несколько времени я хотел было продолжать путь, но, к великому моему несчастью, силы мои совершенно истощились, боль во всем теле была нестерпима, к довершению всего, я потерял мою сумку с лепешками, вероятно, забыл на берегу ручья. Но делать было нечего, хотя голод давал себя чувствовать. На дне ямы было сыро и холодно; меня начала пробирать дрожь и в то же время клонило как будто ко сну. Боясь впасть в бессознательное состояние, я выполз наверх, слегка зарылся листьями и уснул. Так проспал я целую ночь. Едва занялась заря, я вышел из своей засады, набрал орехов, и, ползая по земле среди кустов, я выкапывал коренья, которые едят черкесы; они имеют вкус