Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
— Ивась! — тихо окликнула она меня.
Я протянул к ней руки и благодарил, что не забыла меня среди такого веселья. В хлеву моем так было темно, что разобрать лица ее я не мог, но чувствовал, что она близко около меня и что-то прячет под мою солому.
— Что делаешь ты, добрая девушка? Не мучь, скажи мне скорей. Не оружие ли какое, чтобы я мог защищаться, когда за мною придут, чтобы вести меня на поле для мишени? Нет, Ася, не буду я обороняться, пусть твоя свадьба пройдет счастливо для тебя; пусть уздени покажут на мне свою ловкость.
— Нет, нет, — перебила меня Ася, торопясь сказать, — нет, но тебя хотят завтра отправить к Халиму. О! Ты не знаешь этого Халима — это злой, без сердца Халим; он живет далеко, в бедном ауле, пасет табуны нашего князя; там все люди злые, бросают в клоповник за ослушание, выкалывают глаза, жгут пленных, ломают кости и мучают, как дикого зверя, там будешь кричать, просить, но тебя никто не будет слушать, а на твой плач будут отвечать смехом; туда хотят отдать тебя за непослушание.
— О Боже, спаси меня! — простонал я.
— Но ты не пойдешь туда, ты должен бежать.
— Бежать? Мне? Куда?
— Домой.
— Безумная девушка! Твое доброе сердце увлекает тебя; взгляни на меня: изнуренный, в кандалах, куда могу я двинуться?
— Там, под соломой, я спрятала пилу и камень, — заговорила она торопливо, — я подлила в вино сонного настоя, они пьют его; слышишь, как голоса их с каждой минутой все громче хрипят; сонный настой начинает действовать.
— Но что я буду делать с пилой?
— Распили кандалы и жди меня; я приду, и ты должен бежать.
— Что говоришь ты? Ты погубишь себя, меня убьют, как собаку, или будут тело мое рвать раскаленным железом. Но тебя? Тебя они замучают, убьют, и твой жених проклянет меня и первый поднимет шашку на меня.
— Ивась! Он научил меня. Он добрый, у него золотое сердце, он помнит, как твоя жена и чернобровая дивчина — сестра твоя, спасли его.
Я опять стал возражать ей.
— Завтра все уедут на джигитовку, — перебила она, — сонного зелья Ася вольет больше, чем теперь, они будут крепко спать, а нам Аллах поможет убежать отсюда; Горный Дух сокроет тебя от врагов твоих.
Я закрыл лицо руками; долго сдерживаемые рыданья вырвались из груди моей.
— Не плачь, Ивась, делай, что я тебе сказала. Я схватил ее за руку и прижал к своей груди.
— Да наградит тебя наш Бог и твой Аллах за твою доброту! Но я боюсь: за меня тебя убьют. Может быть, жена соберет где-нибудь и даст выкуп.
— Отец и первый твой хозяин отказали твоему генералу, не хотят брать никакого выкупа и тебя отдавать. Зачем твой генерал обидел всех старшин? Стращал нас всех погубить. Зачем взял у Алека сестру и окрестил ее? Он богатый, храбрый князь, он любил свою сестру; храбрый уздень был бы ее мужем, и не один прислал бы за нее хороший калым.
— Так им нужна моя смерть за нее? — спросил я в отчаянье.
— Тобой хотят отмстить генералу. Беги, беги, Ивась; вспомни слезы своих детей, жены; наши злые, они не любят гяуров. Я слыхала, как отдавали Алек и мой отец приказанье ехать лазутчикам к твоему генералу и сказать, чтобы они все: и твоя жена, и чернобровая дивчина — вышли бы на вал тебя встречать.
— Меня отдадут? Я увижу их? О Боже!
— Нет, нет, Ивась, ты тогда не увидишь их, твоя голова будет на высоком колу и твое измученное и изрубленное тело кусками будет торчать на кольях перед крепостью, и все они… Ах! Они злые, дурные, но наш закон не запрещает им это делать.
Я вздрогнул.
— Мне сказал Амаз это, он жалеет тебя, слушайся, Ивась, готовься…
Не успела она еще отворить дверь моего хлева, как во дворе что-то стукнуло, послышались тяжелые шаги, все ближе, ближе. Ася бросилась в угол чулана, а я осторожно встал к двери, выжидая непрошенного гостя и решившись до последней капли крови защищать мою покровительницу. Прошла самая мучительная минута. Наконец что-то тяжелое стукнуло о косяк моего чулана и грузно повалилось наземь. Тяжелый храп раздался около двери. Для нас стало ясно видно, что один из гостей, напившись порядком, желал освежиться; но сонное зелье взяло свое — он повалился и заснул.
Легче серны выбежала Ася из моего чулана и скрылась.
Что чувствовал я, оставшись один, в темноте, со многими мрачными думами, невозможно передать; в виски, как молотом, ударила кровь: голова кружилась, ноги подкашивались. Купить свободу кровью невинного существа, полного самой цветущей жизни, в минуту счастливейшей поры своей, мне казалось бесчеловечным эгоизмом, преступлением; но тут же вдруг перед глазами, как живые образы, выдвигались один за другим мои дети, друзья, а из-за них, как трофеи победы, на кольях торчали окровавленные куски моего тела. Машинально потянулась рука под солому и вытащила пилу и камень. Я принялся за работу.
На другой день, под предлогом болезни, я лежал на своей соломе, никто не обратил внимания на меня, все были заняты своим делом; меня готовили на закуску, когда вернется лазутчик от коменданта.
Весь день была попойка, песни; уздени ездили на джигитовку, дома остались одни женщины и музыканты. Мой аргус[18]. едва волоча ноги, пьяная, где-то под навесом хрипло ворчала на свою соперницу, молодую жену хозяина.
Опять заиграла зурна, застучал бубен, заиграл рожок, подражая женскому пискливому голосу; иногда вдруг выкрикивал женский чистый голос какую-нибудь ухарскую ноту, покрывая все инструменты; его подхватывало несколько голосов и плясовая черкесская песня неслась вдаль. Молодежь плясала и пела.
С закатом солнца усталые уздени вернулись с джигитовки, и пошел гам и песни на другой лад. Пели, кричали, ссорились; все кругом гудело и шумело. И вот, среди этого страшного гама, дверь моя тихо отворилась: около меня очутилась Ася.
— Готов? — спросила она шепотом.
— Нет, я не хочу бежать, мне жаль тебя.
— Ты не любишь их? Тебе не жаль их? — дрожащим голосом повторила она. — Так прощай, пусть же твое тело завтра украсит колья перед крепостью; завтра они все выйдут на вал смотреть тебя. Прощай!
Она проворно поднялась с места и хотела уйти.
— Постой, не бросай меня, Ася.
Она не заставила меня еще раз повторять мою просьбу; она