Французская эмиграция и Россия в царствование Екатерины II - Карл Карлович Миллер

Первоначально эмигранты руководствовались главным образом заботой о своей безопасности, однако уже вскоре по прибытии в Турин у принцев и среди окружавших их лиц, под влиянием известий об ужасах революционного движения, является мысль о возмездии, о борьбе с революцией и насильственном ниспровержении нового строя. Все надеялись, что с восстанием можно будет быстро справиться, но в отношении средств для достижения этой цели единодушия не было, и сразу же наметилось два течения: одни считали необходимым обратиться к содействию иностранных держав в расчете на чувство солидарности, связывающее всех монархов; другие опасались, что вмешательство иностранных войск, вместо того чтобы привлечь всех «истинных французов», только возбудит нацию против поборников монархии. Один из самых близких к графу д'Артуа лиц, граф де Бодрель, писал ему из Венеции: «Всякое постороннее вмешательство будет лишь способствовать объединению всей нации и усилению того стремления к свободе, той любви к независимости, которые уже и так получили слишком широкое распространение от одного края королевства до другого. Кроме того, я прихожу в ужас при мысли об опасности, которой подверглись бы король и королевская семья, плененные в своей столице, в случае вмешательства иностранцев в наши внутренние дела». Сторонники этих взглядов полагали, что нужно главным образом вызвать восстание в тех французских провинциях, в которых замечается неудовольствие Национальным собранием и введенными им новыми порядками.

Во всяком случае, было ясно, что, какой бы путь ни избрать, необходимо прежде всего располагать известной реальной военной силой. Поэтому решено было воздействовать на французское дворянство, убеждая его эмигрировать, чтобы за границей создать отряды, которые могли бы быть использованы для подавления революции. В Париже от имени Конде действовали в этом направлении специальные агенты. Но первоначально эти призывы большого успеха не имели: явилось лишь около сотни добровольцев. Ввиду невозможности сейчас же воспользоваться их услугами их пришлось разместить по окрестностям Турина, и они, таким образом, только увеличили собой число праздных эмигрантов. Лишь впоследствии значительно усилился приток лиц, желавших стать под знамена принцев. В июле 1790 года Конде, который особенно увлекался мыслью о походе во Францию для спасения короля и восстановления королевской пласта, мечтая «сыграть крупную роль, достойную его мужества, его военной репутации и его имени», обнародовал воззвание, в котором он открыто заявлял о целях, преследуемых эмигрировавшими принцами. «Год тому назад я покинул свою родину, – говорится в этом воззвании, – и должен перед глазами Европы изложить мотивы, заставившие меня уехать. Французский народ введен в заблуждение мятежниками; но он раскроет глаза, этот добрый народ, и будет краснеть при мысли о преступлениях, совершенных им под влиянием козней и честолюбия его главарей. Собственными руками он восстановит престол своих королей, или я буду похоронен под развалинами монархии. Дворянство священно. Я защищаю дело всех монархов, всех дворян; они объединятся под славным знаменем, которое я разверну перед ними. Да, несмотря на ужас, который естественно должна внушить потомку Людовика Святого мысль обагрить свой меч французской кровью, я пойду во главе дворянства всех наций, а за мною пойдут все подданные, верные своему королю, которые объединятся под нашими знаменами. Я пойду сделать попытку освободить этого несчастного монарха». Красноречие этого воззвания, по-видимому, понравилось королеве, но более осторожные сторонники монархии нашли это выступление несвоевременным.

Таким образом, стал постепенно меняться самый характер эмиграции. Теперь уже выезжают за границу не только для того, чтобы избежать невозможных условий существования на родине, но главным образом для того, чтобы принять участие в борьбе с революцией. Покидая отечество и переходя в лагерь эмигрантов, дворяне были убеждены, что исполняют свой долг; оставаться во Франции, уклоняться от участия в вооруженной борьбе за восстановление старого строя считалось чуть ли не позорным. «Роялистам нельзя было оставаться у себя дома, – пишет Шатобриан, – не только из-за преследований, которым они подвергались, но и потому, что они приобрели бы репутацию трусов». Эмиграция стала модой.

Франсуа Рене де Шатобриан. Художник А.Л. Жироде-Триозон

Для руководства делом борьбы с революцией граф д'Артуа образовал особый комитет из своих ближайших приверженцев, в состав которого в первую очередь вошли, конечно, герцог Конде и его сын. Компетенция этого комитета была крайне широка и разностороння. Он должен был сосредотачивать у себя все сведения о контрреволюционном движении во Франции, поддерживать связь с провинциями, руководить посланными туда агентами, заведовать переговорами с иностранными державами и пр., и пр. «Комитет состоял из очень порядочных людей, не лишенных известных достоинств, но это были люди, слишком чуждые всяким политическим комбинациям, чтобы благополучно довести до конца столь трудное предприятие… Никто из лиц, составлявших этот совет, за исключением герцога Конде, не занимался раньше делами, не скажу даже важными, а просто сколько-нибудь серьезными», – пишет маркиз де Бомбель, убежденный монархист и сторонник принцев.

Душой всего дела был пресловутый Калонн, который еще издали, из Лондона, где он в то время проживал, стремился направлять деятельность графа д'Артуа, преклонявшегося перед его авторитетом, пока, наконец, переселившись в Турин, он окончательно не забрал в свои руки руководство всей эмигрантской политикой.

На этой личности, влияние которой оказалось столь роковым для дальнейшей судьбы эмиграции, стоит остановиться несколько подробнее. Рассматривая участь этого человека, можно удивляться, как иногда личность, сама по себе совершенно не крупная, может в силу известных условий оказаться призванной играть значительную роль в историческом процессе: в свое время злополучное министерство Калонна несомненно ускорило падение монархии во Франции, а теперь в его же руки было отдано заведование делом борьбы с революцией, и на нем, на его легкомысленных выступлениях, бесспорно, лежит значительная доля ответственности за то, что дело было направлено на ложный путь, приведший в конечном итоге к столь гибельным и для самой монархии, и для монархического строя последствиям.

До своего вступления в министерство Калонн занимал должность интенданта провинций Фландрии и Артуа и как таковой был известен главным образом своими расточительными вкусами, умением устраивать великолепные празднества, своими успехами у женщин и поверхностным остроумием. Хотя он растратил свое личное состояние и запутался в долгах, за ним почему-то в известных кругах укрепилась репутация опытного и ловкого финансиста, и когда в 1785 году французское казначейство, после целого ряда частью незаконченных опытов, оказалось в крайне затруднительном положении, то наиболее влиятельная в то время придворная клика, кружок герцогини Полиньяк, выставила кандидатуру Калонна, как единственного человека, способного