Пока, до завтра! - Уильям Максвелл
В своей плохо отапливаемой комнате в северо-западном углу дома на Парк-плейс я был застигнут врасплох первыми намеками на удовольствие, которое не умел ни вызывать, ни возвращать обратно в тело, которое их порождает, то есть мое собственное. У меня не было ни визуальных образов, связанных с этим удовольствием, ни каких-либо объектов – чисто физическое ощущение. Я будто открыл новый способ пения, которое рождается не в горле. Наткнулся на него совершенно случайно, и мне даже в голову не приходило, что подобное может переживать кто-то помимо меня. И поэтому я никак не связывал свои пронзительно-острые ощущения с убийством, которое изгнало Клитуса Смита из Линкольна, или с тем, чем другие мужчины и женщины занимались на законных основаниях, если были женаты. Или хотя бы с тем, о чем старшеклассники говорили в школьной раздевалке. Это была почти пассивная, исключительно секретная страсть, которая превратила меня в двух мальчиков: один ходил в школу, старательно делал уроки, пытался записаться в хор и дискуссионный клуб, а после уроков задерживался в школе, чтобы побеседовать с учителем математики. Второй же был вечно не в духе, мучился чувством вины и от людей хотел лишь одного – чтобы они исчезли.
Когда я ложился в постель и выключал свет, два мальчика сливались в одного, и я думал об антенне на крыше, о том, что холодный воздух над нашим домом полон незнакомых голосов и танцевальной музыки, которую передают по радио в центре города и со станций в Спрингфилде, Пеории, Блумингтоне, Дэнвилле, Чикаго и Канзас-Сити. В колледже я впервые прочитал «Бурю» Шекспира, и ее сюжет тут же напомнил мне о том, что творилось в доме на Парк-плейс.
Отцу предложили повышение, и это означало, что теперь он будет работать в чикагском бюро страховой компании, специализирующейся на пожарах, и по вечерам станет, как другие мужчины, приходить домой. В его годы уже не хотелось мотаться из одного городка в другой и зависеть от железнодорожных расписаний. К тому же отец был амбициозен и польщен тем, что его выбрали. Мачехе нестерпима была мысль о том, чтобы покинуть Линкольн, родных и друзей. Из вечера в вечер она плакала, пока они с отцом разговаривали за закрытой дверью спальни. Спустя несколько лет она станет утверждать, что жить в Чикаго ей нравится больше, но она уже никогда не будет такой беззаботной, как до отъезда из Линкольна.
Переезд в Чикаго состоялся в марте, а я остался в Линкольне до конца учебного года. Меня взяла к себе старая миссис Макгрэт. В ее доме было всего две спальни, и в течение трех месяцев мы с братом Грейс Тедом спали в его комнате, на одинаковых односпальных кроватях с высокими столбиками. Можно было подумать, что компания мальчика-школьника – единственное, чего прежде недоставало его в общем-то вполне приятной жизни. Перед сном он снимал с головы искусственную накладку и вешал ее на столбик кровати, а потом, раздеваясь, сообщал мне свои излюбленные мудрости: «Чтобы девушки перестали хихикать, их нужно выдать замуж», или «Мужчина точно не рассердится, если дать ему денег», или «Радости – в мелочах». По утрам перед школой мы втроем втискивались в крошечный уголок для завтрака в кухне и ели гречневые оладьи с кленовым сиропом. Меня преследовала мысль, что я доставляю им много хлопот, но теперь я понимаю, что, скорее всего, это было не так.
Когда пришло время уезжать в Чикаго, Тед и другой брат Грейс отвезли меня туда на машине. По пути они заехали проверить один карьер в Джолиет. Заселились в отель «Ла Салл» в Чикаго и там же пообедали. Пока я стоял и разинув рот смотрел на кессонный потолок – раньше я ничего подобного не видел, – они совали мне в карманы десятидолларовые банкноты. Я не знал, хорошо ли это – брать у них деньги, и пытался отказаться, но они заверили меня, что это совершенно нормально, что отец мой возражать не станет, и в конце концов я взял половину. Вместо того чтобы воспользоваться метрополитеном, как я предполагал, мы от самой Петли доехали до Роджерс-парка на такси, чтобы я увидел город. Я любовался Шеридан-роуд, а братья смотрели на меня и так радовались тому, какое удовольствие мне это доставляет, что мое сопротивление окончательно рухнуло и я понял, во-первых, насколько они беззаветно щедры, а во-вторых, что щедрость способна доставлять ни с чем не сравнимую радость.
Теперь нашим домом стала квартира на втором этаже трехэтажного кирпичного здания. Оно находилось в одном квартале к западу от Шеридан-роуд, в тихом районе, и от нашего дома было рукой подать до озера Мичиган. Вокруг все еще было множество больших старомодных особняков с террасами, деревьями, чем-то вроде лужайки и ощущением домашнего уюта. Отец устроил меня к себе в контору делопроизводителем, и мы стали ездить на службу вместе на метро. По вечерам на тротуаре собирались группы мальчишек с велосипедами, и я всякий раз шел мимо них с пересохшим ртом, сосредоточенно глядя куда-нибудь вдаль. Обычно дорога приводила меня к озеру, я садился там на груду камней и смотрел на воду. Так продолжалось почти все лето, пока как-то вечером дорогу мне не преградило велосипедное колесо. Мальчик, сидящий на велосипедном сиденье, спросил, не еврей ли я. Он не был антисемитом, ему просто было любопытно. Круг открылся и принял меня. Ну, как принял: теперь я мог стоять среди них, и никто не возражал против моего присутствия.
После Дня труда[4] я начал учиться. В городской старшей школе на три тысячи учеников после уроков происходило море всего интересного – репетиции оркестра, фехтование, встречи клуба филателистов, исторического кружка, клуба любителей французского, театральной и музыкальной студии, фотокружка, клуба шахмат и шашек, архитектурного общества и так далее, – и отсутствие спортивных достижений еще не означало, что ты станешь объектом насмешек. Однажды на уроке физкультуры, который проходил на улице, в мою сторону полетел футбольный мяч, и я каким-то чудом ухитрился его поймать. В классе давно привыкли, что я никогда и ничего не ловлю, и