Пока, до завтра! - Уильям Максвелл

Здание школы из серого камня было по-настоящему огромным. Раз в десять больше кирпичной школы в Линкольне – старой и перенаселенной. На то, чтобы дойти от одного класса до другого, часто требовалось немало времени. Однажды, в свою первую или вторую неделю в новой школе, я спешил по коридору, вдоль которого тянулись металлические шкафчики, и увидел, что навстречу мне идет Клитус Смит. Будто восставший из мертвых. Он ничего не сказал. Я ничего не сказал. Мы просто продолжали идти, пока не миновали друг друга. И впоследствии я никак не мог этого изменить.

Почему я с ним не заговорил? Наверное, потому, что совершенно не ожидал его встретить. И потому, что не знал, что говорить. Не знал, что было бы вежливо в подобных обстоятельствах. Я же не мог сказать: «Сочувствую тебе по поводу убийства и всего такого», правда? В греческих трагедиях Хор никогда не пытается утешить невинно пострадавшего, а вместо этого, исповедуя принцип широких обобщений, оплакивает судьбу всего человечества, чья ошибка состоит в том, что оно вообще появилось на свет.

Будь я тогда пожилым человеком, как сейчас, я мог бы просто произнести его имя. Или грустно покачать головой и сказать: «Да, дела…» Но разве так вышло бы лучше? Я не был пожилым человеком, за моим отцом никогда не гнались собаки-ищейки, и я не представлял (да и кто бы мог представить, насколько часто такое вообще случается с мальчиками тринадцати лет?), через что ему пришлось пройти. Точно так же, как человек, который никогда не прищемлял пальцы автомобильной дверью, не может себе представить, каково это.

Время от времени мальчиков находят повешенными на стропилах или убитыми из дробовика, который, как полагают, выстрелил случайно. Чудо еще, что это происходит так редко.

Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что, наверное, самым правильным было бы развернуться и молча пойти рядом с ним. Но это я думаю теперь. Сколько лет мне понадобилось для того, чтобы даже просто вообразить себе такое, а у меня ведь был урок математики на втором этаже, в противоположном конце здания, и я еле-еле успевал добежать туда до звонка.

Пока мне не исполнилось шесть, отец держал экипаж с лошадью, и жаркими июльскими вечерами мы частенько выезжали из дома на Девятой улице и ехали немного проветриться. Иногда мы приглашали с собой пару, которая жила по соседству. Мой брат устраивался на переднем сиденье, между отцом и доктором Дональдом, а я сидел сзади, между миссис Дональд и мамой. Пес – хотя все кричали ему: «Домой!» – присоединялся к нам и, высунув язык, бежал за колесами экипажа.

По какой бы улице отцу ни вздумалось выехать из города, едва мы оказывались в сельской местности, пейзаж повсюду становился примерно одинаковый. До самого горизонта – пастбища или распаханные поля. Попадались деревья – чтобы овцам было где спрятаться в жаркий день, и поля отделяли друг от друга живые изгороди маклюры со множеством птичьих гнезд.

Предметом разговоров на переднем сиденье экипажа становилось все, что росло по обе стороны от дороги: кукуруза, пшеница, рожь, овес, люцерна. Женщины, равнодушные к этому зеленому капиталу, говорили о шитье и «записях» – так они тогда называли кулинарные рецепты. Я был в таком возрасте, когда радуешься всему, что похоже на что-нибудь, чем не является, поэтому, когда мы проезжали мимо группы почтовых ящиков, я всякий раз оборачивался и смотрел назад. Длинноногие болотные птицы – вот кого они мне напоминали, хоть мы и находились на значительном расстоянии от какого-либо подобия водоема.

Доктор Дональд владел землей неподалеку от Мэйсон-Сити. Фермерское угодье площадью восемьдесят акров, которое мог унаследовать мой отец и о котором он бесконечно сожалел, его родители продали. Экономно ведя хозяйство и откладывая половину жалованья, он сумел купить себе ферму, но она находилась далековато для того, чтобы ездить туда в экипаже, а раз уж своей землей отец любоваться не мог, хотя ему этого, безусловно, хотелось, он с радостью любовался землей других. Взмахом хлыста он указывал доктору Дональду на большой и добротно сколоченный хлев, и оба приходили в восторг. Будучи по природе большим поклонником домашнего очага, я предпочитал любоваться жилыми постройками. Какими они были невзрачными в сравнении с нашим домом в городе! Ни высоких тенистых деревьев, ни просторного крыльца с террасой, на которой можно посидеть, ни соседей вверх и вниз по улице. А цветы тут если и попадались, то не больше десятка запыленных мальв или нескольких настурций, растущих в жестяном тазу на пне.

Что, если бы Клитус приехал ко мне в гости на целый день, когда мы были маленькими? За нами повсюду таскалась бы собака. А в конюшне была бы лошадь, экипаж с красными колесами, сено, мешки овса и так далее. Но потом он бы обнаружил, что я ни разу в жизни не запрягал лошадь в повозку, а скакать на ней без седла, чтобы сгонять коров, не получится, потому что коров у нас нет. Наш дом был куда просторнее и комфортабельнее, чем его, и на заднем дворе у нас высилась куча песка, но что такое куча песка в сравнении с конюшней, коровником, сараями, амбарами, курятником, погребом, колодцем, мельницей, водопойным желобом и купальней? В городе водились кардиналы, сиалии, танагры и балтиморские иволги, но ведь тем временем в распоряжении Клитуса были плачущая горлица, неясыть, жалобный козодой и американская куропатка с ее вечным вопросом: «Боб Уайт?»[5]

Отец продал лошадь и экипаж, снес конюшню и выстроил гараж для новенького семиместного «чалмерса» – теперь мы могли ездить в Маунт-Пуласки, где находилась его ферма. Я каждый раз увязывался за ним и открыл для себя богатство, которое не увидишь глазами, – оно улавливается в потоке запахов: высохшего дерева, ржавой фермерской техники, навозной кучи, свинарника, тысячелистника и перловника, негашеной извести из отхожего места, весной – мороза, покидающего землю, летом – скошенной травы, застилающей поля. Словом, если вдуматься, Клитус вряд ли захотел бы поменяться со мной местами.

Черная плодородная почва округа Логан принадлежала – и, насколько мне известно, принадлежит по сей день – людям, чьи предки прибыли из Кентукки, Индианы и Огайо и привезли с собой лишь то, что умещалось в их расшатанные фургоны. Они застолбили себе столько земли, сколько душе было угодно, и начали медленно ее расчищать, с