Бостонская ведьма - Андреа Каталано
Но она справилась.
Схватки продолжались десять часов. Ребенок никак не желал выходить в этот мир – видно, утроба матери казалась ему теплее и уютнее. В конце концов в спальне стало так ужасающе тихо, что Томас едва не расплакался от душившего его страха. Он в отчаянии начал рвать на себе волосы, а потом забарабанил кулаком в дверь, как безумец, как маленький ребенок, ищущий мать:
– Ради всего святого, Элис, впусти меня!
Томас навсегда запомнил запах кленового дерева, пропитанного льняным маслом, бившего в ноздри, пока он прижимался к двери лицом. Он мог бы и сам открыть дверь, без всяких усилий, но ему не хватало духу – страх парализовал руку, налил ручку какой-то мертвой тяжестью…
А затем послышался звук – такой прекрасный, такой совершенно прекрасный, что Томас даже не поверил сперва, что слышит его на самом деле. Он затаил дыхание и прислушался – и звук раздался снова, куда громче. Ни одна птичья трель не звучала слаще, ни одна мелодия не трогала сердце больше, чем этот горестный плач растерянного новорожденного. Следом донеслись восторженные оханья жены, и Томас выдохнул – весь его страх разом выплеснулся наружу, как вода из ведра, – и наконец открыл дверь.
Когда на свет появляется младенец, от мужчины толку не больше, чем от запряженного в телегу новорожденного жеребенка. Томас оказался растерянным идиотом, торчащим среди женщин, знавших больше, чем он мог бы узнать, даже если бы прочитал все книги колледжей Оксфорда и Кембриджа разом. Как растерянный ребенок, он подошел к кровати и уставился на Мэгги сверху вниз – та лежала, вся мокрая от пота, и ее всклокоченные черные локоны разметались по плечам, лицо раскраснелось, а пересохшие губы растрескались и кровоточили.
Это была его жена, его Мэгги – и теперь она стала не только женой.
А Мэгги подняла глаза на мужа и улыбнулась – одними глазами, потому что слишком устала, чтобы шевелить ртом. Томас наклонился и поцеловал ее в лоб.
– Я люблю тебя.
– Пожалуйста, дайте мне ее подержать, – попросила Мэгги.
Элис и ее невестка Сара обтирали и пеленали младенца. Девочка вопила, не желая быть скованной одеяльцем.
– Прошу вас! – взмолилась Мэгги неожиданно громко и истерично.
– Отдайте ей ребенка! – рявкнул Томас, не имея сил выносить ее горечь.
Элис торопливо подошла к кровати и протянула матери спеленатую кроху.
– Ох… – на глазах у Мэгги заблестели слезы. – Здравствуй, маленькая…
И Томас увидел, как его дочь подняла опухшие веки и взглянула своими едва открывшимися голубыми глазками прямо в лицо матери. Все-таки жизнь – удивительная штука, и ее не описать никакими словами. В тот момент Томас будто стал ничем, а это крошечное существо – всем: солнцем, луной, небом, сердцем, что билось у него в груди…
– Ой, она так смотрит на тебя, словно узнала, – удивленно заметил он.
– Да уж, конечно, она меня узнала: несколько месяцев отплясывала джигу на моем правом нижнем ребре…
Элис дожидалась возле кровати, нервно переплетая пальцы – похоже, ей было неловко нарушать такой момент.
– Мэгги, нам нужно закончить наше дело.
– Да, верно, – ответила та, словно очнувшись от волшебного сна. И, поцеловав малышку в лоб, протянула ее мужу: – Томас, пожалуйста, подержи ребенка, пока я не закончу с родами. А то еще послед…
– Ага, – Томас понял, что еще одно слово об этом «женском деле», и с ним точно приступ случится. Он бережно и осторожно забрал девочку из рук жены, дивясь тому, какая та легенькая.
Прежде чем выйти из комнаты, он успел заметить, как Элис и Сара подняли ноги Мэгги и закинули на спинку кровати.
– Лучше стул, я буду крепко держаться за спинку, – голос Мэгги охрип от напряжения.
Томас прижал малышку к груди и отошел к окну, чтобы получше ее разглядеть. Девочка уснула – с опухшим носиком, со страдальчески скривленными уголками губ, будто мир уже сразу, буквально с ходу, не оправдал ее высоких ожиданий.
Гордая – прямо как ее мать.
Томас осторожно приподнял одеяльце, чтобы взглянуть на головку, покрытую такими же густыми черными волосами, как и у обоих родителей. И желание поцеловать дочь в лобик охватило Томаса с такой силой, что он не сдержался и коснулся губами маленькой головы, придержав ее за затылок, – и охнул, только сейчас заметив, настолько та вытянута – почти как сосновая шишка. Сердце Томаса сжалось: выживет ли ребенок с таким дефектом?
В этот момент дверь спальни открылась и на пороге появилась Элис:
– Томас, ты можешь вернуться.
Тот торопливо подошел ближе:
– Элис, ответь честно – ребенок будет жить?
Улыбка на губах миссис Стрэттон поблекла.
– Томас, про то один лишь Господь ведает, мне-то откуда знать?
– Но ее голова!.. Ты же наверняка заметила?
Элис шагнула к Томасу, взглянула на сверток с младенцем, затем коснулась головки рукой и хихикнула:
– Ох, Томас, ты не так уж много новорожденных младенцев повидал, да? Их головы могут менять форму, чтобы легче было выйти из утробы. Конечно же, ее головка не останется такой насовсем, дурачок! – Она снова засмеялась. – Через несколько дней она станет абсолютно круглой, просто погоди – и сам все увидишь!
Томаса накрыла волна облегчения.
– Слава тебе господи… – пробормотал он и сам рассмеялся своей глупости.
– Ступай к жене скорее, – Элис приобняла его за спину и увлекла к дверям спальни.
Мэгги уже снова вытянулась на кровати, закрыв глаза, но, услышав стук сапог мужа, подняла веки – в ее широко распахнутых глазах плескались одновременно и растерянность, и понимание. Полуденное солнце заглядывало сквозь стеклянные ромбики окна, озаряя ее своим сиянием.
– Она – дитя полудня, – проговорила Мэгги хрипло, словно услышав, о чем думает супруг. – Без сомнения, на ее небосклоне будет ярче всего сиять Лев.
Томас встал возле кровати, держа малышку на руках, и Мэгги умоляюще протянула руки:
– Пожалуйста…
Он передал ей сверток так бережно, словно в одеяльце пряталась стеклянная статуэтка.
– Моя ненаглядная… – проворковала Мэгги, коснувшись кончиком пальца идеального маленького ротика. Девочка тут же попыталась присосаться к пальцу. Томас наблюдал за ними, изумляясь каждому жесту, каждому движению.
Мэгги распустила шнуровку сорочки