Бостонская ведьма - Андреа Каталано

Они трудились, распевая песни, и наградой им служила кружка эля и похвала от женщин, приходивших и уходивших в течение дня; они убирали со склона траву и мох и отскребали граблями, а потом и стамесками меловой узор до белоснежной чистоты. Томас до сих пор чувствовал на губах резкий привкус мела, мешавшегося с испариной, и сухую пыль на пальцах и ладонях – бриджи на коленях белели, но это его ничуть не огорчало: он носил эту белую пыль с такой же гордостью, как носил черную в Пепельную среду[9].

В тот день садящееся солнце выглядело особенно красиво – оранжево-красное, как редкий самоцвет, оно расцвечивало все вокруг золотом, и от этого древний белый конь – Томасу больше нравилось думать, что это дракон, – будто бы наполнялся жизнью.

Потом мужчины спустились мимо носа и передних ног изображения и торопливо направились к другому холму, где по-прежнему виднелись развалины древней римской крепости. А там их уже дожидались женщины, подготовившие великолепный пир из той снеди, что любезно предоставили землевладельцы. И начался праздник, и все ели и пили в рыже-красных лучах заката, радуясь, что они живы и не знают голода и нужды в этот самый длинный день в году. И не успело солнце окончательно скрыться, как поднялась полная луна – такая же огненно-красная, и это выглядело совершенно волшебно: вместе с солнцем они смотрелись двумя рубинами, висящими в небе. И, глядя на это восхитительное зрелище, Томас понимал, почему древние люди, вырубившие белую лошадь на земляном склоне, поклонялись солнцу, луне, земле и этой самой лошади.

Он оглянулся по сторонам, ища кого-нибудь, кто может разделить его благоговейный восторг, – и увидел Мэгги Дринквотер, смотревшую на него, как кошка на беспечную пичугу. И Томас обрадовался. Привлек ее к себе, наслаждаясь ощущением тонкой талии под рукой, округлыми бедрами. И с этой самой минуты он более не желал ни одной другой девицы – и не желал меньшего, чем всю ее, целиком, до конца.

– Как красиво… – прошептал он Мэгги на ухо, притягивая ее поближе к себе.

– Да, очень… – откликнулась она, и обняла его обеими руками за пояс, и прижалась ухом к его груди. И замолкла, хотя Томас не сомневался, что она ввернет что-нибудь эдакое, ведь у нее всегда находилось меткое словцо.

Все остальные уже вовсю торопились вниз по холму – спешили, спотыкались, скатывались, – туда, где на зеленой лужайке пылали костры, где менестрели играли веселые песни и вовсю начинались танцы. Но Томасу не хотелось, чтобы этот миг заканчивался. Он продолжал прижимать Мэгги к себе, глядя на луну – та поднималась все выше и выше, из алой становилась оранжевой, а затем золотой, а из золотой – серебряной… Ощущение близкого тела Мэгги было сродни исполнившемуся желанию, и Томасу хотелось проверить, насколько полно оно исполнится.

Он взял ее за руку и повел обратно наверх, к белой лошади. Откуда-то донеслись голоса и смех двух влюбленных, устроившихся вдалеке, у самого кончика хвоста. А Томас направился вдоль головы, туда, где шея переходила в спину, и, опустившись на землю, резко утянул Мэгги за собой, на белый мел, не давая шанса на застенчивые игры в духе «а теперь догони меня». Но та и не сопротивлялась. Вздумай она это сделать, и магия момента оказалась бы разрушена и Томас ушел бы под холм, чтобы пить и праздновать вместе со всеми. Но ему повезло.

Мэгги поцеловала его первой, прежде чем он успел сделать это сам. От такого нахальства у него в животе разлилось пламя.

– Дикарка, – выдохнул он.

Мэгги рассмеялась.

– Томас Джонс, я не желаю, чтобы ты желал кого-то, кроме меня. Так что я заставлю тебя позабыть всех прочих девиц.

– На лау’эрь э хуил’эх. Би кьюинь, э ван[10].

Она вскружила ему голову так, что он перескочил на родной ирландский, на котором не разговаривал с самого детства.

– Скажи что-нибудь еще, – попросила она с любопытством.

– Крэату́р фиа́нь[11], – Томас поймал ее губами за ухо, затем провел по нему языком. Он буквально хотел сожрать ее – так ярко пахло от нее костром, травой и чем-то сладким. Мэгги вцепилась в его плечи и застонала. – Кат а́линь[12]. – Он поймал ее пальцами за затылок и заставил запрокинуть голову, чтобы расцеловать как следует шею. – Капал гала́нта[13], – дыхание Мэгги участилось, а глаза, не отрываясь, смотрели на луну, пока руки Томаса оглаживали ее тело. – Дьэ́нхимэ ху хохла́ну[14].

Томас не торопился – нарочно, чтобы она смогла остановить его, если захочет. Но она не хотела его останавливать.

Устроившись на изгибе шеи огромной лошади, Мэгги помогла Томасу поднять ей юбки.

– Таа гра́ агам дыт, таа гра́ агам дыт[15], – проговорил он, пристраиваясь поверх нее.

– Я люблю тебя, – эхом откликнулась она, будто и впрямь поняла, что он сказал.

И Томас лихорадочно вошел в нее. И Мэгги вскрикнула. Томасу уже доводилось иметь дело с женщинами, и ни одна из них не кричала вот так. И он замер на миг, ласково приобнимая ее.

– На би эг кы́нью[16].

Мэгги уцепилась за него так, словно Томас был единственным во всем мире, что принадлежало ей. И только тогда он понял, что, возможно, до него у нее и впрямь не было никого, и даже охнул от этой неожиданной мысли: неужто ему действительно достался столь драгоценный дар? Но затем он ощутил, как Мэгги дрожит под ним, будто загнанный псами кролик. Она боялась – и вовсе не потому, что это был ее первый раз. Томас не был глупцом. И ему уже приходилось в этой жизни успокаивать побитых собак и лошадей и приучать их снова доверять человеку. И ничто на этом свете не согревало сердце так, как преданный взгляд живого существа, осознавшего, что доброта в этой жизни все-таки существует. О да, он не был глупцом и прекрасно все понял – по тому, как она затихла, по тому, как распахнулись ее темные, влажно блестящие глаза, похожие на два бездонных колодца.

Кто-то обошелся с этой девушкой дурно. И теперь она стала для Томаса еще дороже, ведь теперь ему предстояло показать ей, каково это – быть нежно и искренне любимой.

Он непременно научит ее снова доверять