Бостонская ведьма - Андреа Каталано

Он радовался, что после стольких лет брака его жена наконец-то носит ребенка так долго, как никогда прежде, и молился, молился не переставая, чтобы небеса наконец-то благословили их живым младенцем. Тем более что тревоги миссис Джонс не имели под собой особой почвы – она то и дело не могла уснуть до самого утра, потому что ребенок шевелился и пинался.

А вот ее интуиция, позволявшая считывать чужие недуги и проблемы, телесные или духовные, обострилась настолько, что оставалось лишь диву даваться: горожане приходили к ней за снадобьями, примочками, противоядиями, и она умудрялась прознать, что им нужно, еще до того, как они успевали открыть рот. И порой это нервировало; если Томасу случалось оказаться рядом в тот момент, когда приходил очередной посетитель, он видел, как изумленно и иногда даже испуганно распахивались глаза бедолаги в ответ на очередное «Дядюшка Проктор, я знаю, что вам нужны семена фенхеля и корень петрушки, чтобы ваш отец смог помочиться» или «Матушка Элкотт, мне думается, что вам пригодится не только шалфей, чтобы вылечить сыну кашель, – я чувствую, что вы в последнее время не спите. Это женские возрастные дела. Вам понадобится чай из дамасской розы с корнем валерианы».

А частенько выходило так, что посетители даже обижались на замечания Мэгги.

Томас как раз был в доме – умывался от древесной пыли, запорошившей глаза, – когда до его ушей долетел рык почтенного мистера Мэйсона:

– Миссис Джонс! Как вы смеете утверждать, будто знаете: что-то терзает мою жену? Она, к вашему сведению, в полном порядке и вполне удовлетворена!

Судя по тому, как мистер Мэйсон подчеркнул последнее слово, интуиция Мэгги опять сработала слишком точно, а рот открылся раньше, чем она успела хорошенько подумать.

– Я вовсе не желала вас оскорбить, мистер Мэйсон, или каким-либо образом проявить неуважение. Я просто умею видеть суть вещей и полагаю, что вашей жене может пригодиться это средство, да и вам оно тоже не помешает.

– За такую дерзость вы просто обязаны предоставить мне образец этого масла бесплатно!

– О, без проблем. Потому что тогда вы увидите, что я права, и вернетесь за добавкой, – Мэгги вытащила маленький флакон из синего стекла и отсчитала стеклянной пипеткой десять капель в бутылочку побольше. А затем заткнула ее пробкой и протянула посетителю. – Прошу – пробник масла сандалового дерева. Три капли чуть ниже того места, где располагается умбили́кус[21] вашей жены; результат вы сами увидите.

Томас вошел в основную комнату дома, в течение рабочего дня служившую Мэгги аптекарской лавкой, как раз в тот момент, когда достопочтенный Мэйсон выхватил у нее из рук стеклянный флакон, что-то неразборчиво проворчал и раздраженно выскочил за дверь.

– Ради всего святого, женщина, что ты ему наговорила?

– Едва этот бедолага переступил порог, как я сразу ощутила его раздражение. А потом увидела матушку Мэйсон – та дулась на мужа, как мышь на крупу. Вот так, – Мэгги скроила гримасу, поджав губы и хмуро прищурив глаза. – Этим двоим требовалось вернуться к исполнению супружеских обязанностей.

Томас изумленно вытаращился на жену. Все-таки беременность скверно сказывалась на ее рассудке.

– Тебе стоит последить за языком.

– Почему, Томас? – Мэгги с грохотом водрузила ящик с травами на стол. – Наоборот, хорошо, что я ему об этом сказала, – ведь Мэйсон же все-таки взял пузырек, верно? Если бы я ошиблась, то он бы просто плюнул на пол и молча ушел! – Она негодующе воззрилась на мужа, уперев руки в бока. Непослушные темные волосы выбились из пучка, вылезли из-под чепца, но Мэгги не обращала на это внимания и сейчас выглядела одновременно прекрасной и безумной. И именно это Томаса и раздражало – даже когда жена вела себя совершенно абсурдно, она все равно привлекала его. И он изо всех сил старался бороться с этой слабостью.

– Женщина, ты спятила? Ты не можешь просто раздавать направо и налево настолько личные советы всякому, кто, как тебе кажется, в них нуждается, – неважно, правда это или нет. Да еще мужчине, подумать только? Ты что, хочешь, чтобы он видел в тебе гнусную и хитрую потаскуху?

– Как-как ты меня только что назвал? – Мэгги недобро прищурилась.

– Тебе стоит притормозить на секундочку и хорошенько подумать, хотя я знаю, как нелегко тебе это каждый раз дается!

– Ну-ка, не смей со мной так разговаривать! Уж прости меня, я не так идеальна, как ты, Томас! Прости, что не кручу в голове каждое слово прежде, чем его произнести, позволяя всем окружающим думать, будто я тупоумная или медленно соображаю!

Томас швырнул на стол льняное полотенце, которым вытирал глаза.

– Что ты несешь, Мэгги? Хочешь сказать, люди считают тупоумным меня? – Осознав истинный смысл слов жены, Томас почувствовал себя так, будто в живот ему ткнули раскаленной кочергой. И эта обжигающая боль разозлила его сильнее. – Надо же, какая интересная новость! А почему ты ни разу не говорила ничего подобного раньше? Почему заметила это только сейчас? Уж ты-то от меня никогда ничего не скрывала! Господь свидетель, ты бы меня в могилу свела своим языком, если бы захотела!

– Закрой рот! – Мэгги развернулась и направилась в спальню. – Я устала.

Томас нагнал ее и крепко ухватил за руку.

– Нет уж, девочка, ты не можешь просто так взять и сказать столь обидную вещь, а потом уйди, прикрывшись животом. Я не потерплю ничего подобного. Ты сейчас же пояснишь, что подразумевала под этими словами. Значит, по-твоему, окружающим я кажусь тупым?

Мэгги сердито взглянула на руку мужа, сжимавшую ее локоть, затем подняла глаза – Томас был готов поклясться, что она вот-вот плюнет ему в лицо огнем. Но Мэгги неожиданно скисла и опустила глаза.

– Просто черт за язык дернул.

– Отличное объяснение, – согласился Томас, выпуская ее. – Не хочешь брать вину на себя – вали все на черта.

Томас понял, что с него хватит. Всякое терпение утратишь, продолжая этот разговор, а это совсем ни к чему. Он не собирался превращаться в мужа той породы, которую они с Мэгги презирали оба.

– Я буду у себя в мастерской.

Мэгги поймала его за руку и, склонив голову на грудь, расплакалась.

– Ты прав. Ты всегда прав. Я не знаю, что со мной. Не понимаю, почему не успеваю подумать, прежде чем открыть рот. Будто какая-то дурная сила заставляет меня говорить до того, как я хорошенько взвешу каждое слово. Это моя слабость. Ненавижу себя и свой язык.

За все минувшие годы Мэгги все-таки иногда признавала, что где-то оплошала или зря вспылила. Подобное происходило нечасто, но если уж