Пока, до завтра! - Уильям Максвелл

Прежде чем окунуться во все это, надо мне упомянуть еще кое-что. Когда отец мой был уже в преклонном возрасте и стал все чаще упоминать в разговорах прошлое, я однажды спросил у него, какой была моя мама. Я знал, какой матерью она мне была, но подумал, что пора бы мне услышать от кого-то, каким она была человеком. К моему удивлению, отец сказал: «Нечего прошлое ворошить», – вроде дал понять, что разговор окончен, но произнес это таким резким тоном, что я стал ломать голову: то ли у него после стольких лет не осталось к ней никаких чувств, то ли, наоборот, чувства остались, но ему это кажется неправильным. Так или иначе, со мной говорить о ней он не хотел.

Мало найдется семей, которых беда всегда обходила бы стороной, но на семью моей матери в годы между тысяча девятьсот девятым и тысяча девятьсот девятнадцатым обрушилось столько несчастий, что одной семье как будто и чересчур. Дед мой как-то заночевал в одном фермерском доме, был там укушен за ухо не то крысой, не то хорьком и три месяца спустя умер от заражения крови. Единственный брат моей матери попал в автомобильную аварию и лишился правой руки. Младшая сестра матери никак не могла разжечь камин и плеснула в него керосину – на ней вспыхнула одежда, и шрамы от ожогов остались на всю жизнь. У моего старшего брата, когда ему было пять лет, нога попала во вращающееся колесо повозки.

Во времена всех этих бед я был еще так мал, что либо ничего о них не знал, либо не испытывал по их поводу никаких чувств, потому что узнавал о них, как говорится, через третьи руки. Когда брат раздевался перед сном, он оставлял свою искусственную ногу прислоненной к стулу. Мы спали в одной комнате, и протез брата был для меня такой же привычной вещью, как его кепка и бейсбольная перчатка. Жалость к себе ему была не свойственна, и старшие всегда следили за тем, чтобы не выказывать своего огорчения по поводу случившейся с ним беды. Все мои чувства по поводу его «несчастья» были запрятаны глубоко в подсознание (если допустить, что таковое вообще существует) – там, где мне было до них не добраться.

Мой младший брат родился в первый день нового года, на пике эпидемии инфлюэнцы тысяча девятьсот восемнадцатого. Наша мама умерла два дня спустя от двусторонней пневмонии. После этого несчастья прекратились. Худшее, что могло произойти, уже произошло, и жизнь лишилась красок. Мы не верили собственным глазам, но стойко сносили венок на двери, похоронного распорядителя, который то приходил, то уходил, бесконечный поток еды, удушливый запах белых цветов и все прочее, включая первую из череды экономок, которые заботились о младенце и за столом занимали место матери. Оглядываясь назад, я понимаю, что эта женщина с землистым цветом лица и плоской грудью вытянула несчастливый билет задолго до того, как увидела нас. Она пришла из мира, о котором мы ничего не знали, и я не помню, чтобы у нее когда-нибудь были выходные. Думаю, она попыталась стать матерью мне и моему старшему брату, но броня нашего сопротивления была так крепка, что одной неловкой попытки ее пробить явно было недостаточно. Мы слишком хорошо понимали, чего лишились, и фальшивой нежностью нас было не провести.

За нами присматривали и сестры матери, и сестры отца, и наша бабушка. Если бы не они, не знаю, что стало бы с нами в этом печальном доме, где жизнь замерла в неподвижности и никогда ничего не менялось. Отца смерть моей матери практически уничтожила. Вечерами после ужина он ходил по дому, и я ходил вместе с ним, приобняв за талию. Мне было десять. Он шел от гостиной до прихожей, потом, повернув, проходил мимо напольных часов и шагал в библиотеку, а из библиотеки – в гостиную. Или же шел из библиотеки в столовую, а оттуда через другую дверь – в гостиную и снова в прихожую. Поскольку он ничего не говорил, я тоже молчал. Я только пытался, когда он собирался повернуть, предугадать, в которую комнату он сейчас направится, чтобы нам друг в друга не врезаться. Его взгляд был сосредоточен на чем-то за пределами всех этих комнат, и лицо было пепельного цвета. Из разговоров, которые велись при мне, я знал: отца терзает мысль о том, что беда произошла по его вине. Если бы он только позаботился о мерах предосторожности, если бы сделал то-то и то-то… Ерунда все это, ничего бы не помогло. Посреди бушующей эпидемии, когда людям рекомендовали избегать скоплений народа, отец и мать сели в переполненный поезд и отправились за тридцать миль в Блумингтон, где больницы были лучше, чем в Линкольне. Но даже если бы мама родила ребенка дома, она бы все равно подхватила испанку. Мой старший брат ее бы заразил, или отец, или я. Мы все переболели.

О чем думает мой старший брат, оставалось лишь догадываться. Сам он делиться со мной и не собирался. Я заглядывал в его ореховые глаза и изумлялся: если бы я не знал, то решил бы, будто его задело нечто такое, о чем заговорить не позволяет гордость. Лучшего способа скрывать свои истинные чувства он не придумал. Перед сном мы раздевались, ложились в кровати и засыпали – а ведь могли бы воспользоваться темнотой, чтобы облегчить друг перед другом душу. Теперь я нахожу это странным. А тогда не находил. Хоть мы и были очень разными, он знал меня вдоль и поперек – то есть знал все мои слабости и умел на них играть, поэтому я опасался чересчур с ним откровенничать. К тому же я подозреваю, что слишком часто доносил на него взрослым. Понятия не имею, что бы такого мог сказать мне брат. А сам я в пространство из нескольких футов, разделявшее наши кровати, не говорил вот о чем: о том, что я все ломаю голову и не могу понять, как с нами такое случилось. Уж больно это было похоже на ошибку. Ошибки положено исправлять, только в нашем случае это было невозможно. Между тем, как всё было раньше, и тем, как стало теперь, пролегла непреодолимая