Пока, до завтра! - Уильям Максвелл
Приходя домой из школы, я продолжал делать то же, что и всегда, – читал, свернувшись клубочком на подоконнике или в библиотеке или лежа на спине на полу и закинув ноги на стул, в самом темном углу, какой только мог отыскать. В доме было полно укромных мест для чтения, и я по несколько раз перечитывал одни и те же книги. Детям свойственно добывать утешение и поддержку в хорошо знакомых вещах: в подставке для зонтов, в стеклянной пепельнице, обклеенной яркими сигарными обертками, в каминных щипцах, в чем угодно. Лишь с помощью этих и других привычных предметов – двух высоких вязов, укрывавших дом от солнечного жара, цветущих раструбов лианы-кампсиса у черного хода, белого куста сирени за окном в столовой, удобной плетеной мебели на веранде и качелей, прибавлявших свой скрип… скрип… к прочим звукам летней ночи, – я перебирался из одного дня в следующий.
Отец из одного дня в следующий перебирался благодаря тому, что добросовестно выполнял свою работу. Он был региональным агентом в небольшой компании, страхующей от пожаров, разъезжал по всему Иллинойсу с инспекциями и заводил дружбу с местными агентами, чтобы те обеспечивали его компанию клиентами. По субботам он с утра сидел в библиотеке и помечал галочкой каждый внимательно просмотренный акт, и, когда таких актов набиралась стопка, передавал их мне, я садился на пол и раскладывал листы вокруг себя в алфавитном порядке, по городам, исполненный гордости, что могу быть ему полезен. Он уезжал утром во вторник с тяжелым саквояжем, набитым отпечатанными бланками, а возвращался днем в пятницу – в дом, переполненный хозяйственными проблемами, которые он не привык решать. Печаль его была особого сорта – стойкая и безнадежная. Он продолжал спать в постели, которую они делили с мамой, и старался все делать так, как хотелось бы ей, – и я подозреваю, что с течением времени он все хуже представлял себе, как ей хотелось. Он раздал ее украшения и, что было особенно важно для меня, ее одежду, так что я больше не мог открывать шкаф и смотреть на ее вещи.
Я слышал, как друзья семьи один за другим уверяли его, что от боли есть лишь одно средство – время, и, хотя он отвечал: «Да, знаю», я видел, что он им не верит. Раз в неделю он заводил все часы в доме, начиная с напольных в прихожей. Их минутная и часовая стрелка исправно двигались по кругу, и свет за окном подтверждал их показания: время завтрака, день клонится к вечеру, наступает ночь, тьма наваливается на оконные рамы. Это правда – то, что говорят друзья семьи. Правда для кого-то. А для кого-то стрелки часов могут вращаться хоть до второго пришествия, да так ничего и не исправят. Я не знаю, каких усилий стоило отцу примириться со своим горем. Знаю только, что прошло больше года, прежде чем лицо его снова приобрело цвет и он смог улыбаться в ответ на чью-нибудь шутку.
Когда люди говорили о моей матери, это все были какие-то неопределенные вещи – ее прекрасные качества, ее особый дар делать окружающих счастливыми и так далее, – и я не узнавал из этого ничего такого, чего не знал и без них. Похоже, отчетливо ее увидеть им мешало то, что с ней произошло. С ней – и с нами. Она не любила фотографироваться, и у нас было только несколько любительских снимков и одна парадная фотография, сделанная, когда маме было немного за двадцать: волосы уложены в пышную высокую прическу, на шее – черная бархатная ленточка. Когда она умерла, ей было всего тридцать восемь, но она успела отяжелеть, как было свойственно женщинам в те времена. Губы и мягкие карие глаза не вызывали у меня вопросов. Но всего прочего я не узнавал, как бы отчаянно ни хотелось мне поверить в то, что когда-то моя мама выглядела именно так. Отца эта фотография тоже не устраивала, и он отдал ее художнику, чтобы тот отретушировал снимок и сделал девушку на нем более взрослой. Я был уверен, что такой, как на отретушированной фотографии, мама не выглядела никогда: немного отсутствующей и неестественной женщиной, которая едва ли вспомнила бы, кто мы вообще такие. Моя мама умела иногда вспылить и выйти из себя – на такое вряд ли была способна эта женщина, которая умерла прежде времени, оставив убитого горем мужа и троих осиротевших детей. Отретушированная фотография встала между мною и лицом, которое я помнил, и мне становилось все труднее и труднее вспоминать маму такой, какой она была в действительности. Когда я окончательно забыл все, кроме самого общего представления о ее внешности, у меня в памяти оставался звук ее голоса – и я цеплялся за это воспоминание. А еще я цеплялся за мысль о том, что если все будет оставаться точь-в-точь как есть и если мы постараемся ни на шаг не сдвигаться с того места, где сейчас находимся, то нам удастся как-нибудь вернуться к тому, каким все было до ее смерти. Я понимал, что в этих моих рассуждениях нет логики, но альтернатива – то, что, умирая, люди в самом деле уходят навсегда и я больше никогда ее не увижу, – была выше моего понимания и тогда, и еще долгое время после.
Однажды, уже будучи стариком, отец удивил меня, сказав, что понимал, как тяжело я переживал мамину смерть, но не имел ни малейшего представления, что с этим делать. Думаю, было бы достаточно даже просто сказать мне тогда об этом. Но он ничего не сказал – возможно, потому что считал, будто никто не в силах мне помочь – ни он, ни кто-либо другой. А может, он тогда решил, что я откажусь от помощи, если он мне ее предложит. Когда я был маленьким, иногда у меня болело ухо, и тогда я шел к нему и просил подуть мне в ухо дымом от сигары. Он прерывал разговор, притягивал меня к себе, почти касался губами