Пока, до завтра! - Уильям Максвелл

уха и выдыхал в него свое теплое дыхание. Лекарство – не хуже других, к тому же в нем была задействована физическая близость. Как-то вечером – не знаю, сколько мне тогда было, пять или, может, шесть, – пришло время ложиться спать, я, как обычно, поцеловал перед сном маму, а потом подошел к отцу, и, когда потянулся к нему, он сказал, что я для этого уже слишком большой. По меркам того времени и тех мест, наверное, так оно и было, но мне все равно хотелось его поцеловать. И как же мне было теперь выражать свои чувства к нему? Он мне не объяснил – ни тогда, ни позже. С этого мгновения мои чувства к нему изменились, я стал сдержан и насторожен.

По всей Девятой улице жили дети, с которыми я мог бы играть, иногда так оно и было, но все же предпочитал я играть сам с собой. В погожий весенний денек я оставался дома и читал «Тик-Ток из страны Оз». А когда читать надоедало, закрывался в комнате с задернутыми шторами и возился с проектором для открыток или игрушечным театром, который смастерил из тех картонок, что вкладывают в новые рубашки. Все это беспокоило отца – и с той точки зрения, что я мало бываю на свежем воздухе, и из-за того, что, если я продолжу интересоваться такими вещами, чем, скажите на милость, я стану зарабатывать на жизнь, когда вырасту? В том, что он так думал, не было ничего смешного или странного. Мы – то, что мы есть, а он был бизнесменом, и, по его мнению, лучшего жизненного пути нельзя было и придумать. Время от времени его тяжелая рука опускалась на какую-нибудь особенно затейливую мою фантазию, и мне оставалось лишь собирать обломки и уходить куда-то, где его нет, чтобы на душе снова стало светло. Если в разговоре со мной он выражал нетерпение или мне казалось, что я чувствую в его голосе резкость, мне не удавалось сдержать слезы, и это лишь еще больше его раздражало. Когда он отворачивался, я чувствовал, что окончательно его разочаровал. Наверное, я оказался не тем сыном, который был ему нужен? Этого он тоже не говорил. Даже взрослым бывает непросто сохранять эмоции в некоем подобии равновесия. Ну а дети – они просто чувствуют то, что чувствуют, и я понимал, что отец не больно-то меня любит.

Мы оба были людьми своей эпохи. Думаю, синдрома сурового отца-бизнесмена и сверхчувствительного сына-художника давно не существует. Отцы научились сопереживать и целуют своих подросших сыновей, когда им того хочется, да и о какой «сверхчувствительности» может идти речь, если приходится чувствовать столько всего одновременно?

Когда с настенного календаря было сорвано достаточное число месяцев, мамины подруги сочли, что настало время приглашать отца на званые ужины, и начали это делать. Он одевался в лучшее и ехал. Конечно, они пытались его с кем-то свести, и, как всегда бывает у сводниц, ими двигали противоречивые мотивы. Не думаю, что отец нуждался в их помощи. Ему едва перевалило за сорок, он всегда был хорош собой, любил женщин, и было бы странно, если бы он не нашел ту, что захотела бы его полюбить. Я не имел ни малейшего представления о сексуальных и эмоциональных потребностях мужчины его возраста. Для меня он был просто моим отцом, и я полагал, что он будет «верен памяти моей матери» – я слышал, что взрослые выражали эту мысль так.

Пока отец вел свою светскую жизнь, я вел свою. Наш класс решил устроить вечеринку в честь Хэллоуина, и возник вопрос, где ее устраивать. Я предложил пригласить всех к себе, и мое предложение было принято. Когда я рассказал об этом отцу, он с сомнением покачал головой и спросил, что именно я планирую делать. Я сказал, что вырежу тыкву и расставлю по гостиной кукурузные стебли. Идея с вечеринкой ему совсем не понравилась, экономке лишний труд, и в следующий раз лучше бы мне спрашивать, прежде чем ввязываться в нечто подобное. Поскольку я уже пообещал, отец дал мне разрешение – но при условии, что праздник не будет выходить за пределы пустующей комнаты прислуги и что гости станут пользоваться черной лестницей. Мамы рядом не было, а то бы она сказала ему, что это совершенно недопустимо, – и мне пришлось его послушать. В страшном смущении я вел учительницу и одноклассников по ярко освещенным комнатам, которые прежде всегда были так гостеприимны, через столовую в кладовку и оттуда – вверх по узкой и неприветливой черной лестнице. Никого это как будто и не удивило. Кажется, вечеринка в честь Хэллоуина получилась не очень. А вот что мне запомнилось на всю жизнь, так это сцена, которая произошла у бельевой корзины в коридоре черного хода. Учительницу назначили «жертвой», усадили на стул и с ее позволения завязали ей глаза. Тут я вдруг засомневался, насколько все это прилично. Я кивнул одной из девочек, и она встала на мое место. Снимая с глаз повязку, учительница улыбалась от удовольствия, потому что ее поцеловал юноша – точнее, потому что она думала, что ее поцеловал юноша.

Сообщая мне о своем намерении жениться, отец сделал это настолько ласково, насколько это было ему по силам. Возражений от меня он не ожидал, и, если бы таковые возникли, это не заставило бы его отказаться от своих планов.

За год или два до этого летним днем в загородном клубе я бесцельно прогуливался рядом с домиком кэдди и набрел на нечто такое, чего был не в состоянии понять. Сначала я решил, что это какой-то новый вид животного. А потом в ужасе отступил. Увиденное мною оказалось змеей, которая заглатывала чересчур большую лягушку – та никак в нее не помещалась. Точно так же теперь не помещалась у меня в голове мысль о том, что другая женщина займет отныне место моей мамы не только за обеденным столом, но и в отцовском сердце.

Мальчик поотважнее сбежал бы из дома или ввязался в неприятности с полицией, я же сидел, уткнувшись носом в книжку, чтобы не думать о вещах, которые мне не нравились и которых я не мог предотвратить. Когда придет время, недостаточно будет мне одному или вместе с братьями – старшим и младшим – проскользнуть в дверь, ведущую к прежнему устройству нашей жизни; мама ведь станет ждать, что мы и отца с собой приведем. А если он будет женат на другой, как же мы это сделаем?

Мы сдвинулись с нашего зафиксированного положения, и отныне больше не было возможности вернуться к тому, как все было