Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Письмо это было то самое, которого дурное впечатление на жителей Ведено с подробностями описано в VII главе второй части нашего рассказа.
По получении его от князя Чавчавадзе посланные Шамиля отправились в тот же день из Хасавюрта.
IV
Дальнейшая переписка и окончательная борьба с недобросовестностью.
Первого марта, во вторник, в третий раз приехали уполномоченные из Ведено. Прежде всего они передали князю Чавчавадзе письма от его жены и от княгини Варвары Ильиничны Орбелиани. Оба эти послания находятся в приложениях к нашему рассказу[131], но мы приведем здесь хотя бы одно из них, чтобы теперь же поставить читателя на ту точку, с которой ему будет легче измерить всю горесть князя Чавчавадзе, получившего эти выражения последней степени отчаяния дорогих ему пленниц.
«Сегодня хотели нас всех раздать к разным наибам, — писала княгиня В. И. Орбелиани, — мы даже считали уже себя погибшими, но Кази-Махмат и другие почетные люди и муллы упросили Шамиля еще, в последний раз, послать Хассана и Магамеда к вам. Зная, что Григория (генерал-майора князя Орбелиани) нет в Хасавюрте, умоляю тебя, Давид, послать в Тифлис и уведомить Григория, что мы гибнем; может быть, если он приедет в Хасавюрт, он как-нибудь успеет упросить Шамиля… Я не имею почти никакой надежды, да и писать уже не имею сил.
Конечно, Богу все возможно, и, если Ему угодно, мы не погибнем; но если также в Его воле, чтобы мы пропали, умрем без ропота, как и жили».
В письме княгини Чавчавадзе было не менее мрачной решимости отчаяния…
Предоставляем каждому читателю, в особенности каждому отцу и мужу, судить о состоянии души князя Чавчавадзе по прочтении им писем жены и сестры ее…
Третье письмо было от самого Шамиля. Это было явное выражение совершенной недобросовестности и жестокости. Вот оно:
«Ответ ваш далеко не удовлетворил моих ожиданий, и потому я твердо решил раздать в неволю по аулам всех членов вашего семейства. Это уже и было бы сделано, если б не сын мой, Кази-Махмат: он уговорил меня еще, в последний раз, послать к вам узнать, не прибавите ли вы чего-нибудь к даваемой вами сумме?»
По прочтении этого письма уже не грусть, а гнев и негодование овладели князем. Он понял, что тут дело идет не о том, чтобы с достоинством удержать первые свои условия, а чтобы выторговать хоть что-нибудь лишнее; он понял также, что малейшая уступка с его стороны уронит его в глазах алчных горцев и может повести только к новым и новым с их стороны требованиям. Все эти соображения мгновенно промелькнули в уме князя, и он решился дать наконец простор всем чувствам ненависти, гнева и презрения, которые до сих пор были сдерживаемы опасением повредить себе в собственном деле. Он обратился к поверенным Шамиля и сказал им:
— Писать вашему имаму я более не хочу и не буду… Но передайте ему на словах, что я уже давно, еще на берегу Алазани, простился навеки с моим семейством… Теперь поручаю его Богу, и вот мое твердое, последнее намерение: если через три дня, то есть в субботу, вы не привезете мне полного согласия на мои предложения, то, клянусь Создателем, я в тот же день уезжаю из Хасавюрта и беру с собой Джемаль эд-Дина. И если тогда вы за двадцать верст догоните и станете умолять меня о возвращении, я уже не соглашусь ни на что, и тогда делайте что хотите с моим семейством. Сверх того, передайте имаму, что я всегда был ему очень благодарен за хорошее обращение с моим семейством; но если он позволит себе исполнить свое гнусное намерение и раздаст мою семью по аулам, то я даю в том торжественную клятву перед Богом: с той минуты, когда они переступят за порог комнаты, в которой до сих пор содержались, я отказываюсь от них.
Это страшное отречение князь решился произнести сколько по побуждению оскорбленного чувства, столько же и с целью заставить горцев не испытывать его действительными притеснениями пленницам.
Князь продолжал:
— Я желаю их возвращения, потому что мне было известно почтительное с ними у вас обращение; но если они сделаются рабынями ваших наибов, я уже не признаю своей жены — женой, сестру — сестрой и дочери — дочерью!.. Повторяю еще раз, что срок мой до субботы. В воскресенье вы уже не найдете здесь ни меня, ни Джемаль эд-Дина: это так же верно, как то, что я теперь стою перед вами… Если же, по исполнении своей угрозы, имам опомнится и даром отдаст мне мое семейство с прибавлением своего собственного и всех своих сокровищ, то и тогда, клянусь Богом, я уже не приму их!
С этими словами князь отвернулся и хотел уйти, но был остановлен мюридами. Они принялись убеждать его написать в письме Шамилю все то, что он высказал им на словах.
— Нет, — отвечал князь, — писать я не буду. Напрасно я и до сих пор тратил бумагу для человека, который так часто изменяет своему слову!
После того поверенные просили прибавить им еще два или три дня к сроку, назначенному князем для возвращения их из Ведено с решительным ответом.
Князь отказал наотрез и снова хотел уйти из комнаты, но опять был остановлен следующими словами поверенных:
— Есть еще одно средство уладить дело, — сказал один из них с заметной нерешительностью.
— В чем же оно заключается? — спросил князь.
— Имам предлагает за сорок тысяч и за сына отпустить все ваше семейство, с тем чтобы княгиня Орбелиани и ее сын остались в плену, а переговоры о их выкупе начались бы непосредственно и прямо между Шамилем и князем Григорием Орбелиани.
Будучи донельзя раздражен всем предшествовавшим, князь вышел из границ терпения при