Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Князь отвечал согласием. Но, несмотря на все желание в этом случае исполнить просьбу Шамиля, он не мог ускорить срока обмена впредь до окончания денежных счетов, которые, как мы уже и сказали, до самой среды беспрерывно занимали собой шамилевых уполномоченных.
Наконец, в среду 9 марта князь Чавчавадзе и барон Николаи с Джемаль эдДином, деньгами и частью войск, находившихся в Хасавюрте, отправились и к вечеру того же дня прибыли в укрепление Куринское. От Куринского до старой просеки (места, назначенного для обмена) оставалось еще версты четыре; но это пространство предположено было пройти на другой день, а в Куринском расположиться для ночлега. Через час по прибытии в Куринское князь получил новое письмо княгини Анны Ильиничны: оно было уж из Маир-тупа, горского за рекой Мичик аула, отстоящего не более как верст на десять от Куринского. Княгиня уведомляла, что она, дети и прочие пленницы благополучно доехали из Ведено до Маир-тупа и просила прислать ей часы для подарка мулле, во многих случаях оказавшему пленницам большое участие.
Мы уж знаем, что часы были подарены тому самому андийскому мулле, которого пленницы прозвали благодетельным.
Князь Чавчавадзе уже благословлял небо за свое счастье и не знал, как дождаться завтрашнего дня, как вдруг в тот же день, в одиннадцать часов вечера, доложили ему о прибытии от Шамиля нового нарочного. Известие это снова поколебало все надежды князя; когда ж он прочитал коротенькую записку от княгини В. И. Орбелиани, беспокойство его еще более усилилось. Княгиня уведомляла, что Шамиль просит немедленно, по получении этой записки, тотчас же, непременно прислать к нему переводчика И. Грамова для личных переговоров.
— Не опять ли новые требования или затруднения? — спрашивали друг друга все заинтересованные делом пленниц, и никто решительно не мог понять, зачем понадобился Грамов Шамилю в такое позднее время.
Тем не менее, однако ж, необходимо было как можно скорее исполнить его требования. Но как решиться утруждать Грамова этим ночным путешествием? Как подвергать его весьма возможной опасности?
Решились призвать Грамова, который в это время с шамилевым казначеем поверял в сотый раз денежные мешки, и, объяснив ему встретившееся обстоятельство, предоставить ему самому решиться или не решиться на ночную поездку, быть может, сопряженную с опасностью для жизни.
Грамов, выслушав в чем дело, ни на минуту не поколебался отправиться, выпил на дорогу стакан пунша, перекрестился и поехал в сопровождении андреевского Магамеда и Шамилева нарочного, совершенно никому не знакомого.
V
Второе посольство И. Грамова к Шамилю. — Ночная аудиенция. — Посещение пленниц в Маир-Тупе. — Утро незабвенного дня.
Выехав со своими спутниками из укрепления Куринское, Грамов старался узнать от мюрида о настоящей причине, побудившей Шамиля так настоятельно и так поздно требовать к себе посетителя. Но мюрид ничего не мог объяснить, и Грамов предположил, что, вероятно, дело идет о внезапной болезни княгини Чавчавадзе или кого-нибудь из детей ее.
Хотя до Маир-тупа было не более десяти верст, но ночь была так темна, что наши всадники сбились с дороги и долго не могли попасть на нее. Переправа через реку Мичик тоже заняла у них много времени, и путешествие продлилось до рассвета. Только в четыре часа утра прибыли они в Маир-туп и направились прямо к двум саклям, из которых в одной ночевал Шамиль, а в другой — пленницы. Во дворе перед саклями Грамов увидел костер и перед ним толпу бодрствующих мюридов, караульных Шамиля.
— Хай-хай-хай! Кто там? — окликнули они приезжих.
— Исай Грамов, из Куринского, — отозвался Грамов и приблизился к костру, чтобы обогреться после холодной ночи и закурить папироску.
Но, по-видимому, сам Шамиль услышал из сакли голос Грамова: он сейчас же потребовал его к себе.
Грамов вошел в саклю имама и увидел его полулежащего посреди подушек на ковре, перед пылающим камином. Он перебирал пальцами зерна янтарных четок (червонцев в 30, по замечанию Грамова) и, очевидно, в этом занятии провел всю ночь без сна. Возле Шамиля лежал и спал неразлучный с ним полуслепой Кер-эфенди. Более в комнате никого не было.
— Как здоровье ваше, имам? Неужели вы до сих пор не спите? — сказал Грамов.
— Ты всю ночь заставил меня не спать. И зачем ты так опоздал на мое приглашение?
— Ночь была темная; мы заблудились… Что случилось, имам? Здоровы ли княгини?
— Слава Богу, здоровы все; но я на тебя сердит. С тобой я начал дело, с тобой же хотел и кончить; а ты три недели живешь в Хасавюрте и ко мне не приехал ни разу.
Этот выговор должно было принять за любезность, тем более что он сопровождался улыбкой, приглашением сесть отогреться у камина и приказанием явившемуся нукеру немедленно подать чаю, причем Шамиль сказал:
— Мой Исай-бек замерз в дороге. Впрочем, это ничего: ты потрудился для доброго дела, и Бог наградит тебя за это…
Когда подали чай, Шамиль продолжал:
— Я звал тебя затем, чтобы, во-первых, поблагодарить тебя за услуги. Я все знаю: ты ездил на встречу к моему сыну, ты был постоянно с ним и вел себя хорошо. Во-вторых, я хотел тебе сказать, что завтра большой у нас день: завтра мы в мире с русскими. Так надо, чтобы никакой измены не было… Еще я хотел сказать, что хотя, по нашим обычаям, отец и не должен бы встречать сына, но я выехал на встречу собственно для того, чтобы проводить моих дорогих гостей (то есть пленниц) и вместе с тем устранить беспорядки, могущие случиться при обмене. Как только совершенно рассветет, я потребую всех наибов и прикажу им, чтобы никто не смел переступать за границы условленной встречи. Где в деле участвуют большие лица, там должна быть честность. Можешь ли ты ручаться, что и со стороны русских не будет никакого вероломства?
— Я передам ваши слова моим начальникам и уверен, что с их стороны все будет соблюдено самым честным образом.
Последовало краткое молчание. Грамов предчувствовал, что Шамиль обратится к интереснейшему для него предмету. Так и случилось. Отец заговорил о сыне:
— Что ж сын мой, здоров ли он?
— Слава Богу, здоров.
— Он, говорят, ни слова не знает по-татарски?
— Так; но это понятно: он столько лет прожил в России. Но вы за это не притесняйте его; он поживет с вами и выучится.
— Поверь, что он будет у меня жить, как захочет. Пусть только