Пока, до завтра! - Уильям Максвелл

Когда за ним приехала мать, он собрал свои вещи и встал перед дверью, но она сказала:

– Беги во двор, поиграй. Нам с тетей Дженни нужно поговорить.

На ярмарочной площади было пусто. Цирк уехал за десять дней до этого, а окружная ярмарка еще не началась. Смотреть было не на что, и поговорить – не с кем. Устав дожидаться на лестнице крыльца, он пошел обратно в дом, но мать снова его выпроводила.

Все как-нибудь само пройдет, говорил себе Клэренс, главное – быть терпеливым и не подтолкнуть случайно Ферн к какой-нибудь глупости. Он и был терпеливым – до определенной степени. Для него это была даже очень высокая степень терпения. Но она знала, где проходит предел его терпения, и, желая его раззадорить, переступала эту черту. Тогда он выходил из себя и делал такие вещи, в которые потом сам едва верил. Однажды во время их ссоры Виктор схватил ведро воды и окатил его с головы до ног. От неожиданности Клэренс сразу очнулся. Опустил глаза и увидел, что в руке у него кочерга.

А вот она если что и делала, то всегда сознательно – и после никогда не говорила, что теперь ей стыдно.

Кто-то перекрутил фитиль лампы, и на всем лежал теперь тонкий слой копоти. Он думал, сейчас она расплачется и примется снимать занавески в гостиной. А она засмеялась.

Он попросил ее съездить с ним навестить родителей, а она отказалась.

– Но если ты не приедешь, они подумают, что мы в ссоре.

– А так оно и есть.

– У них и без того хватает тревог в жизни. Не хочу усугублять.

– Ничего ты не усугубишь, – сказала она. – Они уже знают. Все всё знают. Людям больше и подумать не о чем.

Во дворе были дела, поэтому он махнул рукой и потянулся за курткой.

Носки у него все продырявились. Клубники созрела полная грядка, но Ферн было недосуг ее собрать. Бобы она продержала на лозе так долго, что те перезрели и стали непригодными в пищу. У него больше не было жены – была только пленница.

Рождественский кактус в парадном окне перестали поливать – он погиб и окончил свои дни в мусорной куче. Когда наступало время для тарелки объедков, собака приходила, проглатывала все одним махом и убиралась к себе в конуру. Кошки повсюду ходили за Ферн, как прежде мурлыча и выставив вверх прямые хвосты. Они сами не были ни преданными, ни послушными и не считали, что этого следует требовать от женщин.

Вдова знала, что, если долго говорить что-нибудь Фреду Уилсону, он в конце концов вынужден будет опустить газету, за которой прятался, и послушать ее. Хочет он этого или не хочет. Он узнал о привычках ее покойного мужа и о том, какая тяжелая была у них жизнь – одних болезней сколько, да еще и ферму потеряли, потому что не смогли вовремя выплатить ссуду, младший сын, ее любимчик, умер из-за разрыва аппендикса, а старший редко приезжает, потому что его жена этого не любит и закатывает скандалы, ну а дочка живет слишком далеко и пишет совсем редко, да и то для того только, чтобы рассказать, что дела у них не очень. В обмен за всю эту информацию, которая была ему совершенно ни к чему, Фред Уилсон чувствовал себя обязанным тоже что-нибудь рассказать, поэтому рассказал ей о продолжительной болезни своей жены.

– Бедняжка, – отозвалась вдова с сочувствием.

– Но теперь-то ей уж лучше. Отмучилась.

Когда Фред рассказал, как благодарен племяннику, что тот взял его к себе после ее смерти, вдова заметила:

– Разве ж не лучше вам было бы в собственном доме?

– Я слишком сильно любил жену, чтобы заново жениться, – твердо сказал он.

Он не был мастер читать чужие мысли, но что замышляет эта, понял без труда.

А у вдовы были в запасе и другие варианты. Однажды на дорожке перед домом Смитов она встретила полковника Даулинга, и он ей поклонился. После этого вдова долго не могла прийти в себя. В своих фантазиях она вела бурную светскую жизнь, и это скрашивало ее одиночество. Когда полковник Даулинг говорил ей: «Миссис Б., не желаете ли прокатиться со мной на автомобиле?» – она в зависимости от настроения отвечала: «Нет, благодарю вас» или «Ну, раз вы настаиваете».

В доме у тети Дженни в ящике комода, захламленного всевозможными женскими пустяками, хранится овальный снимок ее самой в возрасте двадцати трех лет. Остальные свои фотографии она уничтожила. Она никогда не была красавицей, но все же не была и настолько невзрачной, как ей представлялось. В то время, когда был сделан этот снимок, она была без ума влюблена в Тома Эванса, но по какой-то причине любовь, даже самую пылкую и душераздирающую, ни за что не поймать в объектив фотокамеры. Можно даже подумать, будто такой любви не существует вовсе.

Внизу, на полке, рядом с вазой, вручную расписанной розовыми розами, стоит его портрет – точно такой же и сделанный в тот же день. Волосы подстрижены ежиком, высокий жесткий воротник, и лицо не выражает практически ничего, кроме разве что валлийского происхождения. Отец и мать Тома были ярыми методистами, но суровые взгляды, которые они пытались привить сыну, не выдержали проверки жизненным опытом, и он перестал верить в Бога.

– Я верю лишь в то, что счета надо вовремя оплачивать, – говорил он, когда хотел задеть истово верующих. – И в элементарную вежливость.

Он работал на износ, потому что любил работать, и был бережлив, потому что это тоже доставляло ему удовольствие. Собственного дела он не открыл не потому, что был заурядного ума, а потому, что второго водопроводчика городу было не потянуть. Время от времени он баловал себя стаканом пива, но распашные двери салуна не имели в его глазах притягательной силы. Его педантизм было бы несложно объяснить, если допустить, что при рождении поменяли местами благородное дитя и дитя простолюдина. Но в округе Логан не было дворцов, из которых могли под покровом ночи вынести младенца, да и людей благородных кровей там, в общем-то, тоже не водилось. Так что объяснение, вероятно, существовало какое-то другое.

Умер он в муках, от приступа желчнокаменной болезни, когда ему едва перевалило за пятьдесят, и овальная фотография, подстраиваясь под обстоятельства, несомненно, представляет собой портрет мертвеца.

Будь Ферн ему родной дочерью, он и то не мог бы любить ее сильнее. Со стороны можно было подумать, будто тете Дженни в доме отводится унизительная роль прислуги. Но прислуживать им было для