Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Я стал расспрашивать их об участи моих семнадцати нукеров.
— Имам, — отвечали они, — этим злодеям ничего более не сделает, как велит перерубить их пополам.
Услышав это, я подозвал к себе одного из приближенных Шамиля, по имени Гаджи-Яга (из Чиркея), и просил его исходатайствовать у Шамиля прощение нукерам моим, которые ни в чем не виноваты, потому что я, отправляясь в Казикумух, насильно взял их с собой проводниками. Я обещал за это Гаджи сюртук мой — более у меня ничего не осталось. Он пошел к Шамилю и долго не возвращался. Между тем послышались частые выстрелы; скоро узнал я, что несчастные нукеры мои кто расстрелян, кто изрублен.
Толпами приходили к нам мюриды, проклинали, ругали нас, плевали и уходили. Наконец, вечером, перевели нас в дом, который занимал Шамиль. Там вогнали нас в отхожее место и приставили к нам караул. Так прошел для меня этот горестный, вечно незабвенный день 22 марта.
На другой день поутру вывели нас на свежий воздух. Ко мне подошли два мюрида, которых прочие горцы встретили с особенным уважением; видно было, что они почетные особы, и в самом деле, то были любимцы и друзья Шамиля, чохские мюриды Мусса-Аджи и Магмуд.
Один из них сказал толпе, указывая на меня:
— Вот этот — большая неверная собака! Он отнял у нас до трех тысяч дворов Андаяльского общества и привел их к присяге. Я попрошу Шамиля выдать его мне, чтобы я мог собственными руками убить его и заслужить себе рай. Я долго был в Мекке и еще не имел случая пролить гяурскую кровь.
После полуденного намаза, который с благоговением совершен был Шамилем в присутствии многих почетных лиц, нас к нему потребовали. Он вышел к нам уже не в богатой и опрятной одежде, в которой я его видел накануне, а в грязной, засаленной рубахе из толстого бумажного холста: вероятно, и он, как все горцы, не переменяет своего белья, пока еще цела хоть нитка или пока оно, полусгнившее, само не спадет с плеч. Окруженный своими телохранителями с готовым оружием в руках он сел и грозно сказал нам:
— Если русские выдадут мне сына, то я отпущу вас в Тифлис, а в противном случае изрублю всех и пошлю в ад.
— Шамиль! — ответил я ему. — Если б было и втрое более, то и тут виды правительства не позволили б согласиться на твое предложение. Государь наш ценит нашу жизнь, хотя он в один час может сотней других заменить каждого нас; но благо государства важнее нашей жизни, и потому ты не думай о возможности выменять нас на своего сына… Лучше требуй от нас, Шамиль, то, что мы или наше начальство в состоянии сделать. Генерал Фези взял у тебя в Унцукуле до двухсот пленных; за наше освобождение возвратят тебе несколько человек из них. Делай с нами что хочешь — руби или оставь в живых, но не питай надежды, что тебе выдадут сына.
Он улыбнулся и сказал:
— Хорошо, я вас не убью; ступайте в Дарги: там мы еще поговорим.
Я сказал ему, что мы не привыкли ходить пешком по этим горам, что мюриды отняли у нас лошадей, и просил его возвратить их нам, хоть до Даргов. Он обещал исполнить просьбу нашу. Но эти варвары не дали нам лошадей, не допустили нас жаловаться Шамилю, и мы принуждены были идти пешком.
Двадцать третьего марта нас (всего тринадцать человек) отправили из Казикумуха в селение Дарги. По довольно удобной дороге достигли мы пограничного селения Бухты, где я встретил многих кунаков. Все искренно сожалели о моем несчастии, жаловались и проклинали мюридов. До вторжения горцев казикумухцы были довольны своим положением: хлебопашество и скотоводство, хотя неизобильные, но совершенно удовлетворяли их потребностям, а теперь везде были видны следы опустошения: мюриды ограбили жителей и истребили все их запасы. Из Бухты мы направились к селению Сугратль, куда ведет хорошая аробная дорога; она поднимается сперва в гору, идет потом по гребню, где есть родник, а оттуда спускается отлого к селению. Я с любопытством рассматривал это место, считающееся неприступным и известное поражением, которое горцы нанесли тут Надир-шаху персидскому в сороковых годах прошедшего столетия. Он осаждал и атаковал Сугратль снизу, из ущелья, что действительно сопряжено с большими затруднениями и может повлечь за собой гибель войска; между тем как, приближаясь со стороны селения Бухты, по дороге, совершенно проходимой даже для тяжелых орудий, и заняв ближайшие высоты, можно завладеть Сугратлем одной артиллерией, для которой по отлогой покатости, склоняющейся к самому селению, действие весьма удобно. Пройдя сугратльские хутора по страшным крутизнам и совершенно неразработанной дороге, мы спустились к деревне Унтиб, которая самой природой сильно защищена. Она лежит в глубокой пропасти и окружена высокими утесистыми скалами, так что, по словам жителей, лучи солнца, исключая лето, не достигают деревни. Впрочем, это место не имеет никакой важности в военном отношении. В Унтибе мы ночевали. С рассветом погнали нас к селению Рогужи (Ругджава). Переход этот по крутизне спусков и подъемов крайне затруднителен даже для пешеходов, а для верховых почти невозможен: лошади беспрестанно падают, ломают ноги и разбиваются о скалы. Так дорога идет почти до рогужских мельниц, а оттуда по большому, но отлогому подъему достигает самого селения.
Из Рогужи ясно обрисовывается Гунибская гора; она совершенно отделена от прочих гор Карахской и притом Аварской Койсу и высокими обрывистыми скалами, которые делают ее совершенно недоступной; она имеет при подошве до сорока верст в окружности, от двух до четырех верст высоты. Вершина ее как будто срезана и через это образовалась возвышенная плоскость, имеющая до двадцати пяти верст в окружности; там у жителей пастбища, пашни, луга, лес, вода и мельницы — одним словом, все лезгинское хозяйство.
К стороне, обращенной к Карахской Койсу, на уступе, почти на половине высоты всей горы, лежит деревня Гуниб, имеющая до ста