Бостонская ведьма - Андреа Каталано
Элис поспешно ссадила Молли на лавку рядом с собой и потянулась к Томасу через грубо сколоченный стол, отполированный до блеска тысячами часов готовки, взяла его за руки и крепко сжала:
– Ну, ну, дружище, расскажи нам – что случилось на причале?
– Я… не смогу это толком объяснить, – Томас высвободил пальцы и уставился на собственные ладони, покрытые мозолями – те напоминали горы над равнинами, торчащие то там, то здесь. Следы тяжелого труда, источник удовольствия для жены… Запнувшись об эту мысль, Томас крепко переплел пальцы между собой и продолжил: – Как-то так вышло, что корабль начал крениться на правый бок и никак не мог выровняться.
– Это как? – спросил Сэмюэл. – Когда я провожал тебя на причал, судно выглядело надежным и устойчивым.
– Да-да, именно так, – Томас кивнул.
Густые рыжие брови Сэмюэла сошлись вместе, словно он силился разгадать сложную загадку.
– Так вот, он накренился и никак не выравнивался до тех пор, пока меня не согнали обратно на сушу вместе с пожитками.
Повисла тишина – было слышно лишь, как Молли лакает пахту из миски, стоявшей на полу.
– Да брось, быть такого не может, – Сэмюэл откинулся поудобнее и почесал бороду. Элис тут же гневно обернулась:
– Это ты брось, муженек! Зачем бы ему это все выдумывать? – затем она вздохнула и, встав из-за стола, подошла к очагу. Заглянув в чайник, она встряхнула заварку и, выпрямившись, уперлась руками в поясницу, разгибая позвоночник. Несколько мгновений Элис стояла, глядя на огонь – оранжевые блики плясали по ее платью и переднику. Миссис Стрэттон была женщиной прехорошенькой, но очень уж маленькой и худенькой. Однако Томас знал, что в этом хрупком теле прячется невероятная сила духа.
– А что у тебя лежит в сундуках, Томас? – спросила Элис, не отрывая взгляда от огня – будто отыскивая ответ в переливах пламени. – Там наверняка должно быть нечто, что ты по-прежнему держишь при себе и с чем тебе стоило бы расстаться.
Томас и сам знал, что это за вещь. Она лежала на дне одного из дорожных сундуков, как затонувшее сокровище, покоящееся на морском дне, как тайное письмо, спрятанное от чужих рук и глаз: свадебное платье его супруги.
Элис обернулась – и по дрожащим губам стало заметно, как она изо всех сил сдерживает слезы.
– Ты должен заставить себя это сделать.
* * *
Стрэттоны ушли в спальню – комнатку с противоположной стороны от камина, – и Томас остался один. Молчаливую темноту разгоняла лишь одинокая свеча на боковом столике, и Томас, допив свою порцию эля, принялся разглядывать оловянную кружку. Это была работа мастера – подарок, преподнесенный Стрэттонам на свадьбу еще в Англии. Всего кружек было две, и Элис всегда ставила их перед Томасом и его женой, когда те заглядывали на обед.
– Давайте-ка сделаем вид, что вы только что поженились, – говорила она всякий раз, ставя на стол любимые кружки, а жена Томаса смеялась – грудным, мелодичным смехом, ласкавшим его ухо более всякого звука на свете.
А потом Томасу вспомнилось, как в самый первый раз, когда Элис любезно предоставила им эти кружки, он ответил: «А мне и притворяться не надо – для меня она всегда будет новобрачной».
Мэгги тогда пододвинулась к нему поближе, запустила руку под стол и крепко сжала его бедро, а сама коснулась губами его виска – она очень любила целовать Томаса именно туда. А потом глубоко тянула носом и мурлыкала ему в ухо:
– Там так ярко пахнет тобой…
Томас отставил кружку на столик и едва не задрожал – от сладости воспоминаний, от горечи потери…
В последний раз Мэгги целовала его так, в висок, две недели назад – в тюремной камере. И ее слова по-прежнему звучали в его голове, как католическая молитва: «Когда меня не станет, не позволяй себе утонуть в бездне печали. Пусть надежда вытянет тебя со дна, – та надежда, что всегда вела нас с тобой. Избавься от этой жизни, избавься от всех ее следов… от всех моих следов!»
Сказанное так разъярило его, что отчаянье переплавилось в гнев:
– Замолчи, Мэгги! Закрой рот немедленно! Перестань нести чушь!
– Послушай меня! – кричала она растрескавшимся, иссохшим ртом. – Всякий мой след должен быть уничтожен! Пообещай, что избавишься от всего, – продай, сожги, неважно!
– Ты с ума сошла!
– Нет! Меня страшит мысль о том, что ты можешь оставить какую-то частичку меня, и она будет тянуть тебя в бездну одиночества, что жизнь невиновного… твоя жизнь будет запятнана той же грязью, что замарала мою! Поклянись, что выполнишь мою просьбу! Поклянись!
Ее мольбы звучали так горячо, что в этом пламени сгорали любые возражения. И Томас кивнул, коротко и неохотно:
– Я выполню ее.
Эту клятву, это обещание он принес жене за час до казни.
Он дал слово, что сделает все, о чем она его попросила. Но не знал, как сможет жить дальше без нее, несмотря на все ее уговоры. Но сейчас, по крайней мере, даже этот маленький поступок станет началом исполнения этой просьбы.
Так что Томас встал и, озаряемый светом пламени камина, открыл тот дорожный сундук, в котором прятал нарушение клятвы, данной жене. И под столярными инструментами, под любимыми книгами его пальцы еще прежде глаз отыскали тонкий дамаст. Бережно и осторожно Томас вытащил сложенную вещь из изумрудно-зеленого шелка и разложил на коврике перед камином.
Что-то пощекотало его запястье – это оказалась сушеная веточка розмарина. И перед глазами тут же встало очередное воспоминание: в день их свадьбы Мэгги стояла на крыльце церкви Святой Марии в Уффингтоне, в этом самом платье из изумрудного дамасского шелка, и копну ее непослушных темных кудрей украшал венок из плюща и розмарина. В тот день она выглядела как Дева Мария на той картинке, что однажды попалась Томасу в детстве.
Сморгнув выступившие слезы, он поднес дорогую ткань к носу, надеясь уловить хоть капельку любимого запаха, но почувствовал лишь душок прелого войлока и кожи. А затем трогательный момент оборвал глухой стук – что-то упало на ковер. Сдвинув платье в сторону, Томас обнаружил маленькую записную книжку в переплете из красной кожи. Он