Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Старик был уже магометанином, потому что позабыл свою религию, женат и имел трех взрослых сыновей. Он говорил, что не хочет их женить, чтобы не затруднять их при переселении в Россию, когда Ахвах займут наши войска. Этого радостного дня он и земляки его, такие же пленные, ожидали с нетерпением, надеясь, что когда-нибудь да наступит же он. Мы с полной уверенностью подтвердили предположения старца и выразили возможные похвалы его любви и преданности родине. Между прочим, он нам передал, что партия беглых русских солдат, численностью до ста человек, странствует здесь, по аулам, с барабанным боем прославляя везде щедроты и гостеприимство Шамиля. Последний отдал приказание старшинам всех селений, чтобы эти изменники были везде принимаемы и угощаемы на счет жителей и чтобы исполняемы были все их требования. К сожалению, мы не могли узнать, кто предводительствует этой ватагой и каких полков сами дезертиры.
За Ахвахом у нас по пути лежал аул Карата, известный тогда своим пороховым заводом. Аул этот весьма многолюден, дымов до 400, и доступен менее других, потому что дорога к нему пересечена ущельями, укрепленными завалами и другими подобного рода искусственными сооружениями. От Караты до Инхели, имеющего 150 дымов, и оттуда до аула Конхидатль местность более или менее все та же, что и позади нас: те же овраги, ущелья, горы; все то же Андийское Койсу, горные притоки и ручьи. Разница лишь в том, что, по мере углубления внутрь гор, аулы усерднее укреплены завалами, доказывающими предусмотрительность имама на случай появления здесь русских. У Конхидатля наше внимание было остановлено на солеваренном заводе. Вся механика солеварения здесь несложная, но зато результаты ее для населения благодетельны, ибо отсюда расходится соль во все стороны гор, а в этом продукте горцы всегда ощущали особенную нужду. Этот солеваренный завод, пороховой завод в Карате и ружейный завод в ауле Кубачи невольно приводят к заключению, что нужда всему научит. И действительно, кавказский горец, замкнутый в своих трущобах, дикий, незнающий, дошел своим разумом, вследствие одной только необходимости, до уменья извлечь у себя дома, в своих трущобах, все, что для него нужно. И никто его этому не учил, никто ему не давал на все это образцов; из самых неблагодарных мест, из самых грубых, сырых источников он сумел извлечь для себя то, что добывается у нас после долгих изысканий, сопряженных с большими затратами, и перерабатывается на заводах, стоящих десятки тысяч рублей. Выработка соли производилась у горцев следующим нехитрым способом: землю, насыщенную солью, всыпали в корыта с водой, затем, по прошествии некоторого времени, сливали особо рассол и отваривали. Выходила очень хорошая соль. Конхидатльцы очень зажиточны; своим благосостоянием они, бесспорно, обязаны соляному промыслу, доставляющему им доход от всех обществ Дагестана.
Расставшись с солеварнями, мы вместе с тем расстались и с Андийским Койсу и стали удаляться к северо-западу. Около полудня мы прибыли в аул Моно, имеющий до 200 дымов. Здесь, во время нашего привала, подошел к нам какой-то горец, желая посмотреть на пленного «генерала» (так величали подполковника Снаксарева). Оказалось, что этот горец не кто иной, как один из тех наших дезертиров, которые, в числе 100 человек, прославляли в горах величие, славу и щедроты Шамиля. Дезертир объявил нам, что он теперь истый мусульманин, даже мюрид, и принадлежит к числу телохранителей Шамиля; он советовал и нам, как бы по дружбе, последовать его примеру и уверял, что будет хорошо. Лишенные возможности смеяться явно, мы по крайней мере посмеялись над ним в душе: какое же иное чувство могло вызвать в нас подобное заблуждение, вполне нелепое? В трех часах ходьбы от Моно, все на гору, начинается Андийское общество. Первое наибольшее селение — Анди, дымов до 800, и вокруг него, в долинах и лощинах, несколько других, больших и малых, аулов. Это центр общества. До 1839 года андийцы отличались от прочих горцев видимой зажиточностью, благодаря обширному скотоводству и торговле бурками, славившимися, можно сказать, на всем Кавказе; но с 1839 года, то есть со времени разрыва с Россией, андийцы очень обеднели. Прежние связи с русскими далеко не изгладились из памяти андийцев, и они хоть сейчас готовы были вступить в наше подданство, если бы имели какую-нибудь возможность безнаказанно выбиться из-под власти Шамиля. Но увы! Это для них пока равносильно самообречению на смерть. Неудовольствие их против имама возросло особенно с тех пор, когда, вводя в горах шариат, он снял с плеч в их среде 30 знатнейших и почетнейших голов. Андийцы нас приняли весьма дружелюбно.
Тридцатого марта мы оставили Андию и, выйдя на гору по хорошей и удобной дороге, остановили наши взоры на обширных, нескончаемых лесах Чечни. Сердцу стало как-то привольно даже среди самого отчаяния, одолевавшего нас: больно уж надоели нам эти голые, угрюмые скалы. Там и сям виднелись пространные поляны, устланные сочной, богатейшей травой, составлявшие в течение почти круглого года пастбищные места для многочисленных стад Андии, Чечни и Гумбета. Оттуда дорога быстро спускалась в ущелье, называемое Алим-Сали. В нем мы остановились на отдых, на берегу чистого и прозрачного ручья. Отсюда один из сопровождавших нас андийцев указал нам рукой на возвышавшуюся невдали гору и, к удивлению нашему, заявил, что эта гора замечательна своей внутренней пустотой. В случае надобности, прибавил он, эта пустота может скрыть в себе все стада, пасущиеся на равнинах и покатостях гор. А количество скота в этих стадах, между прочим, по заверению андийца, доходило до 20 тысяч голов. Нам, конечно, приходилось верить ему на слово.
Такая пространная пещера в горе образовалась частью от того, что горцы извлекают из нее уже в течение долгого времени землю для выделки пороха. Это интересное открытие действительно подтверждалось наглядным образом, так как гора носила на себе все признаки вулканического происхождения. Следуя по течению ручья, мы достигли реки Аксай и невдалеке от его истока перешли на другую сторону по мосту. Версты четыре впереди нас виднелась какая-то деревушка. Но что за чудная, ласкающая местность была вокруг нее! Поэт или отшельник, бегущий от