Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Дарго лежит на правом берегу Аксая и на расстоянии полуверсты от этой реки; оно состоит из 50 небольших турлучных хижин, разбросанных в беспорядке; жилище Шамиля ничем, по наружному виду, не отличается от прочих. Жители Дарго — почти все абреки, то есть выходцы из обществ, покорных России, которые были привлечены сюда святостью места и самого учения имама; некоторые же и с честолюбивыми целями оставили свою родину, отдав себя молитве и войне. Равнина, где находилось Дарго, плодородна, засеяна кукурузой, фасолью и тыквами. Верстах в четырех ниже его, также на правом берегу Аксая, в ущелье, расположен аул Большое Дарго, дымов 100; далее, на северо-восток, — Беной, дымов 200; на северо-запад, на левом берегу Аксая, аул Цонтори, 200 дымов. В этом ауле жил знаменитый тогда наиб Малой Чечни Шуаиб-мулла, завзятый мюрид.

Когда пред нами открылся дом Шамиля, мы увидели на плоской крыше его несколько женщин, покрытых чадрами, которые мурлыкали свое священное: «Ля-илляхиль-Алла». Это были хозяйки дома со своими соседками и невольницами. Завидев нас, они прекратили свое пение и разошлись, не обнаружив ни малейшего любопытства при появлении столь интересных гостей.

Нам отвели маленькую комнату, нечто вроде гостиной, в которой обыкновенно принимали посетителей, а когда смерклось, подали ужин, состоявший из вяленой баранины и кукурузного хлеба. На первый раз это было недурно; должно думать, что в этот день, по обычаю, нас подчинили условиям существующего гостеприимства. Мы в особенности обрадовались нашему помещению, зная, по слухам, что в Дарго есть для пленников погреб и что в этом погребе уже три месяца томился какой-то армянин, который был не в состоянии дать за себя требуемый выкуп. Мы думали, что до самого освобождения или до смерти останемся в отведенной нам гостиной, потому что в течение всего следующего дня нас не выгоняли оттуда. Но каково было наше отчаяние, когда вечером 31 марта нам предложили убираться в погреб. Конечно, мы двинулись беспрекословно, как осужденные на погребение заживо. Погреб отстоял от жилища Шамиля шагов на 80. Это была вырытая в земле яма, сверху заложенная бревнами, на которые навалена куча земли; вход был с потолка, через небольшое отверстие, закладывавшееся толстыми дверями, отворявшимися как в корабельном трюме. Нас просунули в эту яму последовательно, поодиночке, и захлопнули крышку. Разом охватила нас гробовая темь, и в то же мгновение мы вдохнули в себя сырой, сжатый, тяжелый могильный воздух. Вот где, думалось нам, раньше или позже придется проститься с жизнью, но после целого ряда жестоких страданий. Мы прокляли злодеев, измена которых не дала нам умереть с оружием в руках.

Эту бесконечную ночь мы не спали: недоставало воздуха — мы задыхались. Как длинна и мучительна показалась нам ночь, в особенности после нескольких дней пребывания под открытым небом, на свежем воздухе! Утром открыли крышку нашего подземелья: на нас пахнуло свежим весенним воздухом и заглянули к нам лучи солнца, выведшие нас из оцепенения. Никогда лучи небесного светила не были для нас так дороги, живительны и отрадны, как в эту минуту. Переглянувшись друг с другом, мы увидели, что все еще живы. Тут только мы получили возможность осмотреться: жилище наше было вышиной в рост человека; в длину и ширину оно имело до пяти шагов. На этом пространстве всех узников было 15 человек, значит, на каждого из нас приходилось немного более полутора квадратных аршин. В этот день и далее нас кормили два раза в сутки. Пища состояла каждый раз из одной кукурузной лепешки или галушки, величиной с кулак; вода, в которой варились галушки, служила нам вместо супа. Иногда, впрочем, одолжали нас и двумя галушками вдруг; но это бывало очень редко. Нам удалось сохранить кое-как немного денег. Благодаря им, мы подкупали наших караульных и этим улучшали свою пищу, но 7 апреля действия наши были открыты и нас обобрали, в полном смысле слова, дочиста, оставив лишь кое-что необходимое для прикрытия нашей наготы. Шамиля в течение всего этого времени не было дома; он был в Кумухе. 8 апреля имам вернулся. Мы думали, что с прибытием его положение наше улучшится, но не тут-то было. Несмотря на неоднократные просьбы подполковника Снаксарева о том, чтобы ему позволили написать письмо к командующему войсками в Северном и Нагорном Дагестане, разрешения не последовало. Только 18 апреля просьба эта была уважена, с тем, однако, что письмо мы обязаны были писать под диктовку. Нечего делать — пришлось согласиться. Смысл письма вышел тот, что мы можем получить свободу только тогда, если за подполковника Снаксарева будет возвращен сын Шамиля, за подпоручика князя Орбелиани — племянник его, взятый в 1837 году в Тилитле, а за подпоручика Ананова — сын какого-то Али-бека, взятый в 1839 году в Ахульго; за каждого же из нас, нижних чинов, требовались в обмен двое правоверных из числа тех, что были взяты в Ахульго; если на все это не последует согласия — мы будем преданы смерти; равным образом всякая попытка освободить нас также будет стоить нам жизни, и, наконец, переписка между нами или Шамилем должна быть на арабском языке.

Между тем Шамиль, желая еще более укрепить нашу темницу, приказал построить над нею саклю. Ее сколотили наскоро и закрыли, таким образом, единственное отверстие, доставлявшее нам свет и свежий воздух. На все это мы, конечно, могли роптать только про себя. Вдруг, по истечении суток, сакля, построенная кое-как, рухнула. Пришибив до смерти двух караульных и ранив третьего, она завалила нашу крышу и закупорила нас в яме. На крик раненого сбежались горцы и выручили его из-под развалин, а о нас забыли. Лишенные воздуха и света, мы буквально задыхались в нашей темнице; смерть со всеми ужасными мучениями уже рисовалась пред нами: в глазах темнело, в груди стреляло и кололо, по телу начали ходить мурашки. К счастью, кто-то вспомнил о нас около полудня; нас отрыли и вытащили на свет Божий, но, увы! не для того, чтобы дать нам освежиться, а чтобы расчистить развалины. Изнемогая от недостатка сил, мы принялись за работу и к вечеру кое-как ее порешили. Тогда, как бы в вознаграждение за этот труд, нас отправили на прежнее место. Вскоре построили новую саклю и даже, к удовольствию нашему, несколько расширили наше помещение, так как мы постоянно жаловались на тесноту его; затем все