Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Спустя немного дней наше страдальческое общество увеличилось еще несколькими людьми, а горцы хвастали перед нами, что скоро прибавят к нам и других товарищей. Они, вероятно, уже знали о намерении Шамиля предпринять экспедицию в Таш-Кичу и заранее были уверены, что она увенчается успехом. Действительно, 30 апреля Шамиль собрал 1000 всадников и отправился в набег. Но и он, и его сподвижники скоро разочаровались в своих ожиданиях: имам потерпел неудачу и 4 мая явился назад, повеся нос. Не падая, впрочем, духом, он стал приготавливаться снова в поход — в Казикумухское ханство, которое всеми силами хотел удержать за собой. Прежде чем двинуться самому, он послал туда Ахверды Магому с чеченцами, андийцами и другими племенами; потом, 14 мая, выехал и сам со вспомогательными силами. В Дарго он оставил вместо себя Нур-Магому, кади, и приказал ему, в случае какой-либо опасности, пленных офицеров перевести в Анди, а нас истребить.

Двадцать третьего мая мы случайно узнали, что в Герзель-ауле собирается наш отряд, а по дороге к Дарго жители строят завалы; 28-го числа мы уже услышали выстрелы из орудий, хотя не радостью гремели для нас эти орудия, потому что над нами тяготело распоряжение Шамиля. 30 мая все семейства из Дарго стали уходить в леса. Наступала для нас критическая минута: в виду была та опасность, на случай которой наш повелитель отдал такие предусмотрительные приказания. Все мужчины были призваны к оружию. Пришла и наша очередь. 1 июня нам приказали вылазить на свет Божий для совершения над нами смертной казни. Безысходное ли наше положение, желание ли поскорее покончить со своим горем или тесная дружба с несчастьем сделали нас полуравнодушными к жизни.

Совершив про себя последнюю короткую молитву, мы стали выползать из нашей ямы покорно, как бараны. Когда мы вышли наверх, нам начали вязать руки и приступили к окончательным приготовлениям. Но в эту минуту блеснул для нас луч счастья: кому-то из наших палачей пришла в голову очень практическая мысль, что смерть наша никому никакой пользы не принесет, а за каждую голову между тем все-таки можно получить хоть по сто рублей. Идея эта была одобрена, корысть восторжествовала — и витавшая уже над нами смерть пролетела мимо. Всех нас повели в Анди. По пути мы встречали множество всадников, спешивших по направлению к памятному для нас Ичкерийскому лесу, сделавшемуся тогда обширной могилой такого множества наших храбрецов. Мы проходили деревню за деревней, меняя везде конвойных. В течение этих дней мы вполне убедились в благорасположении к нам андийцев, которые нас встречали везде с видимым сожалением и подавали нам хлеб. Пришли, наконец, и в Анди. Там офицеры были помещены в довольно хорошей сакле, а мы — в таком же погребе, как и в Дарго.

Андийцы надеялись, что к ним скоро придут наши войска, и объявили офицерам, что при таких обстоятельствах они не возвратят их Шамилю. Но на этот раз был праздник на улице имама: генерал-адъютант Граббе, как известно, потерпел поражение, а Шамиль торжествовал победу. Слухи об этом донеслись до нас с быстротой молнии. Тогда андийцы, увидев, что не могут не возвратить Шамилю его пленников, переменили намерение и обещали нашим офицерам предоставить им случай к побегу. Вскоре и у андийцев появились трофеи ичкерийской победы, а именно: много очень хороших лошадей и разного рода добычи. Сердце наше теперь болело вдвойне, но делать было нечего. Впрочем, от горцев же мы узнали, что и они понесли чувствительную потерю: говорили тогда, что у них пало до 600 человек. 6 июня мы возвратились в Дарго, а 8-го прибыл туда и Шамиль. Незадолго до своего прибытия он прислал в свою резиденцию два знамени, подаренные императором Александром I Аслан-хану казикумухскому, и торжественно вручил одно из них наибу Уллу-бею, а другое — Шуаиб-мулле в благодарность за услуги, оказанные ими в Ичкерийском лесу.

Командующий войсками в Дагестане генерал-майор Клюки фон Клюгенау не забывал и не переставал заботиться о нас. Его письма облегчали наше несчастье; но зато препровождаемые им к нам пособия вовсе не доходили до нас: все они оставались у Шамиля, который далеко ими не брезгал. Положение наше со дня на день становилось все более отчаянным: недостаток воздуха, пищи и движения истощал нас, указывая в недалеком будущем на неминуемую гибель. В особенности изнемог подполковник Снаксарев. Видя это, наш надзиратель вознамерился выпускать его на воздух, но в то же время приковывать на цепь.

Узнав об этом, мы решились бежать. Единственным средством к побегу мог быть подкоп, и мы усердно начали рыть нашу яму. К 22 июня все было готово, и мы, выждав ночи, стали выбираться из нашей темницы. Сердца наши бились сильно, но отчаяние и надежда давали нам мужество и силу. Выйдя на воздух, мы разделились на три партии и разошлись в разные стороны; князь Орбелиани, я и донской казак Голеванов приняли направление на Черкей. Двое суток мы украдкой пробирались по непроходимым лесам и ущельям, питаясь только травой. В эти дни проливной дождь, при сильном холодном ветре, не переставал ни на минуту. Я был без обуви и почти наг; мои товарищи — не лучше меня. Израненные и распухшие ноги отказывались служить нам, но мы все шли и уже достигли Гумбетских гор, у Мехельты, как вдруг в это время нас заметили пастухи, напали и окружили со всех сторон[6]. Опасность дала нам новую жизнь: князь Орбелиани мгновенно соскочил в кручу и скрылся в тумане, а мы с казаком поставлены были в необходимость защищаться палками. Это ничтожное оружие, в особенности в наших слабых руках, не остановило врагов. Мой товарищ упал, раненный кинжалом в голову, а я, пользуясь этим случаем, бросился бежать. Скользя, путаясь и падая в высокой траве, покрывавшей гору, я все-таки сколько было мочи бежал к крутому и утесистому берегу Ямансу, бежавшей у подошвы горы, и уже готов был слететь вниз, как в ту минуту меня нагнали и подхватили на краю пропасти. На этот раз жизнь моя, бесспорно, была спасена, но зато какой она явилась впереди! Я лежал на горе без чувств. Первым делом моих спасителей было воззвать меня к жизни, и они пустили в ход свои палки. Долго ли, коротко ли гладили они меня — не знаю; довольно того, что я открыл глаза. Но этот признак жизни не остановил моих усердных палачей; противен ли он был их ожиданию или они не заметили его, только все продолжали