Пока, до завтра! - Уильям Максвелл

– Поступай как знаешь, но, боюсь, сегодня всех ждет бессонная ночь, – сказал он весело и ушел в темноту.

Она выла с небольшими перерывами всю ночь и завела остальных окрестных собак – лаяли все. На следующий день, когда друг человека пришел ее проведать, она встретила его на полпути, радостно виляя задом.

Вдова ее накормила, а мальчики обнимали и целовали в макушку, и она почувствовала себя чуть лучше.

В тот вечер за ужином она сидела возле стула Ллойда Уилсона и слушала так, будто он рассказывал о ней:

– Ему даже говорить ничего не нужно было. Когда он умер, я поклялся, что больше никогда не заведу…

Собака вдруг подняла голову. Потом встала и подошла к двери: на грунтовку, ведущую к ее дому, свернула не то повозка, не то телега. Собака тихонько заскулила, но никто не обращал внимания, пока снаружи не послышались шаги и она не принялась лаять.

– Тихо, Трикси, – сказал Ллойд Уилсон и отодвинулся от стола.

В свете, упавшем в открытую дверь, он увидел молодого человека, который стоял там с таким видом, будто готов был в любую секунду броситься бежать.

– Меня звать Уокер, – сказал молодой человек. – Сосед ваш новый. Я говорил мистеру Смиту, что приеду два дня тому, но жена захворала, пришлось отложить приезд. Она и сейчас в Меканиксбурге, там ее оставил… Нет, спасибо, очень любезно с вашей стороны. Я по дороге в городе зашел в кафе, перекусил. Вы собаки моей случайно не видели?

Увидев веревку, висящую на дереве, Джеймс Уокер следующие два дня держал собаку на привязи, хотя его и заверили, что в этом нет необходимости. А еще он кормил ее, следил, чтобы в миске была вода, и иногда с ней разговаривал. Когда наступал вечер, в кухонном окне зажигался свет, и собака чуяла дым от древесины. Все могло бы сложиться хуже. Время от времени ей хотелось завыть, но она сдерживалась. На третий день приехали грузовики, привезли скотину, свиней, хозяйственную технику и мебель. В тот вечер молодой человек развязал веревку и сказал:

– Давай, подруга, поможешь мне собрать коров.

Собака прекрасно поняла, что он говорит, но она была ему не подруга и поэтому пулей рванула прочь по дороге.

Клэренс подолгу не выходил из комнаты, сидел там за закрытой дверью. Под глазами появились темные круги. Одежда на нем висела. Когда мать звала его, он выходил к столу, но на протяжении всего обеда смотрел не на них, а к себе в тарелку, и приходилось просить по два-три раза, прежде чем он поймет, что его просят что-нибудь передать.

Мать пыталась отправить его к врачу, но он отказывался.

– Я здоров, – говорил он таким тоном, что она боялась настаивать.

Клитус был уверен, что отец приедет к ним рождественским утром и привезет подарки. Коньки – вот чего ему хотелось. Ружье было бы еще лучше, но в городе оно ни к чему, и к тому же ружье – это уж слишком дорого. Уэйн до сих пор верил в Санта-Клауса. В канун Рождества, когда они разделись, в изножье кровати висели пустые чулки и в свете уличного фонаря было видно, что идет снег. Когда они проснулись, чулки были наполнены и внизу ждали еще подарки. Тетя Дженни достала лучшую скатерть и запекла каплуна, а в центре стола стояла маленькая искусственная елочка. Они ели, пока не объелись. Когда наконец отодвинулись от стола, мать стала убирать грязную посуду, а тетя Дженни сказала:

– Оставь, дай сначала обед переварить.

Клитус по-прежнему не испытывал беспокойства. Не бывало такого, чтобы отец не подарил им подарков на Рождество.

Уэйн хотел поиграть в «Старую деву». Тасуя карты, Клитус прислушивался, не зазвучат ли шаги на крыльце. Через некоторое время тетя Дженни встала и начала возиться на кухне.

– Лично мне кажется удивительным, что ваш отец даже не подумал поздравить вас с Рождеством, – сказала Ферн Смит.

Еще более удивительным ей казалось то, что Клитуса это будто вовсе не беспокоит. Может, у него сейчас просто такой период, но в последнее время он какой-то безразличный. Как будто ему ни до чего нет дела.

Украшенная елка, которую установили на главной площади, была такая высокая, что ни в один дом не влезла бы. В канун Рождества люди пели под ней святочные песни, но теперь площадь опустела, только перед аптекой стояли два человека. Один – коммивояжер, который ненавидел Рождество. А второй – Клэренс. Хоть он и смотрел прямо на рождественскую елку, но не понимал, что она там есть. И не знал, какое сегодня число. И почему на главной площади так пусто.

– Он был для меня лучшим человеком на свете, – сказал он коммивояжеру. – Пока не отнял у меня семью…

Однажды собака подумала, будто видит вдали Уэйна, но оказалось, это какой-то другой маленький мальчик, просто очень похожий. Люди пытались ее поймать, но так близко она к себе никого не подпускала. Шерсть ее совсем высохла, глаза потеряли блеск, а сама – кожа да кости. Кормилась она кроликами и другой мелкой живностью, изредка – курицей, удравшей из выгула. Наконец добралась до города, и там какие-то дети погнались за ней и стали кидать в нее палки, но ей удалось убежать. По ночам в поисках пищи она рылась в мусорных баках.

Наконец отыскала их. Мать Клэренса Смита выглянула в боковое окно и воскликнула:

– Ох ты господи, кто к нам пожаловал.

Судя по тому, как бросился к ней человек, собака подумала, что ей разрешат остаться. И что он отведет ее туда, где мальчик. Она заискивающе улыбалась старой женщине, и та сказала:

– Если захочешь ее оставить, я не против.

Но вышло по-другому.

Собака была в таком состоянии, что Клэренсу не хватило духу ее избить. Он отвез ее обратно на ферму и сказал:

– Боюсь, придется вам ее какое-то время подержать на привязи. Не представляю, что на нее нашло. Всегда была такая послушная собака, никаких хлопот с ней не знал.

Потом он ходил по двору и заглядывал во все хозяйственные постройки, в коровник, в конюшню, вроде что-то там забыл или потерял. А через несколько дней явился опять и стал делать то же самое.

Приехала жена нового человека, выпало еще снега, и земля была белой, а