Пока, до завтра! - Уильям Максвелл
Маленький домик перед ярмарочной площадью выглядит так, будто в нем никого нет. Будто все уехали в путешествие. Занавески тетя Дженни опустила до самого подоконника. Так люди не станут заглядывать внутрь и не увидят то, что видит она каждый раз, когда зажмуривается, а иногда и с широко раскрытыми глазами. Двуспальная кровать в гостиной заправлена, и Клитус лежит на ней, свесив обутые ноги так, чтобы не испачкать покрывало. Он лежит на левом боку, в позе эмбриона, как будто пытается уйти из этого мира тем же путем, каким в него пришел.
Судя по запаху, в доме варится кофе и жарится бекон. Он не отвечает, когда она говорит ему, что завтрак готов. И не приходит. Она сидит за кухонным столом, дует на кофе, но он по-прежнему такой горячий, что не отхлебнешь, поэтому она наливает немного в блюдце… (Пора бы отцепиться от всех этих людей, но мне трудно. Похоже, свидетелей не отпустят, пока они не закончат давать показания.)
Вдруг тетя Дженни встает, заходит в соседнюю комнату и кладет ладонь на лоб Клитусу. Жара у него нет, но кожа на ощупь липкая, а сам он очень бледен. Глаза открыты, но на нее он не смотрит. Когда она отнимает руку, он спрашивает:
– Ты бы испугалась, если бы он пришел сюда?
– Если бы кто пришел сюда?
Он не дает объяснения, но через секунду она говорит, что да, она бы испугалась.
– А как ты думаешь, где он?
– Ни настолечко не представляю.
Рука у нее недостаточно тверда, чтобы пить из блюдца, поэтому она переливает кофе обратно в чашку и забывает его выпить. Часы временами тикают громче, временами тише. Потом она и вовсе перестает их слышать и вместо этого слышит лишь звук собственного тяжелого дыхания. Наступает четверть девятого, она откашливается и говорит:
– Пора бы тебе в школу. Опоздаешь.
Он уже опоздал. Часы отстают на пять минут, она знает об этом, просто на мгновение забывает. Его учебники – на стуле у двери, но он понимает, даже если не понимает она, что больше никогда в эту школу не пойдет. Он входит во дворец в четыре часа утра. В это странное голубое освещение. Широко расставив руки, как акробат на натянутой под куполом проволоке. Только внизу нет страховочной сетки на случай, если он упадет.
Встречу в школьном коридоре полтора года спустя я снова и снова проживаю у себя в голове, будто прохожу череду реинкарнаций, и они всякий раз заканчиваются одним и тем же провалом. Я видел, что он узнал меня, и – напрасно я надеялся – ему не могло показаться, будто я не узнал его: я почувствовал, как на лице у меня отразилось удивление. Он ничего не сказал. Я ничего не сказал. Мы просто продолжили идти.
Я помню, как думал потом: «Пройдет время, и он поймет, что я никому не сказал…» Но все равно я продолжал волноваться – опасался, что он решит, будто я не заговорил с ним из-за того, что не хотел больше с ним знаться после случившегося. А он, боюсь, именно так и подумал. Что еще он мог подумать?
Он пошел домой и рассказал матери? И тогда они собрали вещи и переехали в другой район Чикаго, подальше от меня?
Если бы мне хватило духа сказать: «Можешь не беспокоиться, я никому не скажу», могли бы они тогда остаться? Поверила бы его мать в то, что пятнадцатилетний мальчик сдержит подобное обещание, даже если бы я его все-таки дал?
Иногда я почти вспоминаю, как потом еще встречал его в школе. И мне кажется, хотя я совсем в этом не уверен, будто в этих воспоминаниях я радовался, что храню его секрет. А это должно означать, что он там все-таки был, что мы продолжали пересекаться в школьных коридорах, что он не переехал. Но если бы он остался в той же школе, рано или поздно мы бы должны были посещать одни и те же уроки, а я точно знаю, что этого с нами не случалось.
Бывает, проходит пять лет или десять, и я совсем не думаю о Клитусе, но потом что-нибудь напомнит о нем – как мы играли вдвоем на строительных лесах недостроенного дома. И он снова тут как тут – идет мне навстречу по коридору огромной старшей школы, и я морщусь при воспоминании о том, что не заговорил с ним тогда. И стараюсь выбросить это из головы.
Как-то раз прошлой зимой, заеденный чувством вины, я принес с чердака картонную коробку, набитую старыми бумагами, дипломами, газетными вырезками, письмами от университетских друзей, с которыми не виделся тридцать или сорок лет, и прочим, и копался в ней, пока не отыскал школьный альбом за выпускной класс. Фотографии учащихся расположены вертикальными рядами, по пятнадцать портретов на страницу. Клитусу полагалось быть между Бьюлой Грейс Смит и Софи Сопкин, но его там нет. Если бы он там был, думаю, я смог бы навсегда изгнать его из своих воспоминаний. Я исследовал альбом от корки до корки, надеясь его отыскать. Но его нет ни на групповых снимках, ни в пофамильных списках.
Конечно, нельзя требовать невозможного от себя самого в возрасте подростка. И продолжать испытывать чувство вины из-за того, что случилось так много лет назад, по крайней мере неразумно. И все же я чувствую себя виноватым. Самую малость. И, вероятно, буду чувствовать себя виноватым всякий раз, как вспомню о нем. Но беспокоит меня не только мой собственный промах. Я думаю еще и о нем: о том, что с ним было дальше. Миновала ли его эта участь – увидеть утонувшее тело отца. Настало ли время, когда они с матерью смогли снова смотреть друг на друга, не отводя глаз. Было ли ему так же одиноко, как мне, когда они только переехали в Чикаго. И вышло ли так, что в какой-то момент череда событий, начавшаяся с убийства Ллойда Уилсона, – вышло ли так, что все это стало казаться ему не вполне реальным, будто просто приснилось, и, вместо того чтобы застрять там навсегда, смог ли он двинуться дальше и милостью божьей жить своей жизнью, не разрушенной тем, что сделал не он.