Пока, до завтра! - Уильям Максвелл

Проснувшись, она не чувствовала себя ничьей собакой. Когда ей хотелось на волю, она дожидалась, пока новый человек отвернется, и убегала.

– Новый арендатор не смог удержать Трикси на ферме, – сказала Ферн Клитусу. – Так что отец отвез ее к ветеринару, и тот ее усыпил. Хлороформом. Постарайся его простить. Он сейчас сам на себя не похож.

Она сама была на себя не похожа, иначе не стала бы ему об этом рассказывать или постаралась бы сделать это поосторожнее.

В своих письмах к Ллойду Уилсону она теперь почти только о том и писала, как боится Клэренса.

Адвокат, который с успехом провел Ферн через все трудности бракоразводного процесса, в задумчивости покрутил большими пальцами. После чего откинулся в кресле и спросил:

– Смит что же, прямым текстом заявил, что собирается вас застрелить?

– Нет, – ответил Ллойд Уилсон. – Но я знаю, что у него есть ружье. И судя по тому, как он себя ведет…

Адвокат взглянул на настольный календарь – свериться, кто записан к нему следующим.

– Я допускаю, что ваши опасения не беспочвенны, но вы должны привести свидетеля, готового поклясться, что Смит угрожал вам расправой, в противном случае, боюсь, в офисе шерифа сочтут, что для его ареста недостаточно оснований. Полагаю, нам следует оставаться на связи, ну а в случае каких-либо изменений…

Когда я приезжаю домой, обычно из-за похорон, в конечном итоге обязательно оказываюсь на Девятой улице. Я поддаюсь ей, как сексуальному соблазну. Дом, в котором мы жили, несколько раз сменил хозяев, и кто-то из наиболее поздних полностью отсек всю заднюю часть – кладовку, черную лестницу, кухню, прачечную, где стояла плита, и спальню на втором этаже, где проходил праздник в честь Хэллоуина. Зачем? Чтобы экономить топливо? С крыльца исчезли перила и решетки для вьющихся растений, а вместе с ними – невысокая железная ограда, отделявшая двор от дороги. Высокий бордюр и два цементных столбика, чтобы привязывать лошадей, по-прежнему там, на полвека пережили свое предназначение. Голландская болезнь погубила два высоких вяза, под которыми я играл, а на их месте растут какие-то битые градом клены, расположенные до того сумбурно, что, вероятнее всего, их занесли сюда птицы. На заднем дворе, где раньше был цветник, находится строение, размером и формой напоминающее гараж, но с большим занавешенным окном. По-видимому, кто-то там живет.

Дом по соседству сгорел дотла однажды ночью лет десять-пятнадцать назад – плохая проводка, – и там, где раньше был он, теперь стоит двухэтажный дом на несколько квартир, который занял половину боковой части нашего бывшего двора. По всему городу там и сям недостает больших старых домов, а бывает, между двумя старыми домами, которым удалось выжить, кто-то ухитряется втиснуть новый дом – и это мешает мне вспоминать. Всякий раз, натыкаясь на новую больницу, я начисто теряю почву под ногами. Где же маленькая продуктовая лавка, куда мать посылала меня, когда обнаруживала, что у нас кончился рис, масло или сода? И которое из крыльев больницы стерло с лица земли гигантскую клумбу фиалок на заднем дворе дома, где жила старая миссис Хартс со своим сыном Дэйвом, который так и не женился? И была ли клумба фиалок гигантской лишь потому, что был настолько мал ребенок, который раз в год стучался в заднюю дверь и просил разрешения сорвать несколько штук?

Когда мне снится Линкольн, в нем все такое, каким было в детстве. Точнее, я сам делаю все в нем таким – география искажена и наполовину реальна, а наполовину перестроена моим спящим разумом. Например, маленький домик из красного кирпича, где жили мисс Лена Мус и мисс Люси Шеффилд. Скорее всего, он был построен во времена правления генерала Улисса Гранта, так что в нем наверняка была отделка темного дерева и тяжелые шторы, не пропускающие в комнаты свет. Но когда я вижу его во сне, пропорции до того удобны глазу и комнаты настолько яркие, очаровательные и исполненные своего особенного характера, что я начинаю думать: надо как-то развязаться с моей теперешней жизнью и отправиться жить в тот дом, ибо нигде больше я не смогу быть счастлив. Или же мне снится, что я стою перед домом на Восьмой улице – большим белым зданием с угловым эркером, резными наличниками и облицовкой «рыбья чешуя». Мне пришлось остановиться на тротуаре перед этим домом, потому что я вдруг осознал, что внутри – мама. Если я позвоню в дверь, она подойдет и откроет. А не она, так кто-нибудь еще. И я буду ходить по дому, пока не отыщу ее. Но что она делает тут, если это не наш дом? Даже не похож на наш. Его построили в девяностые годы девятнадцатого века, а наш дом гораздо более старый, и вообще он на Девятой улице. Чтобы решить эту загадку, я мысленно пускаюсь по Восьмой, начиная с того места на углу, где трамваи делают поворот и едут в центр, и не успеваю дойти до дома, который мне снился, как понимаю, что такого дома не существует, – и внезапно просыпаюсь.

После шести месяцев лежания на кушетке у психоаналитика – это тоже было уже очень давно – я пережил заново то вечернее хождение в обнимку с отцом. Из гостиной в прихожую, поворот, мимо напольных часов в библиотеку, а из библиотеки в гостиную. Из библиотеки в столовую, где в гробу лежит мама. Мы стояли вдвоем и смотрели на нее сверху вниз. Я хотел сказать человеку, похожему на отца, но не моему отцу, а венскому старцу, очередному изгнаннику, в толстых очках и с немецким акцентом, я хотел сказать: «Я не мог с этим жить», но у меня вырвалось: «Я не могу с этим жить». За словами последовал поток слез такой бурный, какого у меня никогда не случалось, даже в детстве. Я встал с кожаной кушетки и – почему-то я знал, что он дал мне на это разрешение, – покинул его кабинет, вышел на улицу и направился по Шестой авеню к себе в контору. Нью-Йорк – такое место, где можно рыдать на тротуаре в полнейшем уединении.

Другие дети могли с этим жить, жили с этим. Мой старший брат с этим жил, уж не знаю как. А я не мог.

Во дворце в