Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Не знаю, скоро ли я очнулся… Но пробуждение мое было нерадостно: сумрачный свет сакли, закопченной снизу доверху, в которой я лежал на грязном войлоке, показывал, что уже наступил вечер. Дождь, просачиваясь через ветхую крышу, грязными потоками бежал по стене, наводняя глинистый пол и капая мне на лицо… Старая безобразная абазинка перевязывала мне рану, над которой только что окончил операцию горский хирург, употребив, быть может, при этом случае вместо всех инструментов свой неизменный кинжал (действительно, операция была сделана очень искусно, как говорили наши хирурги… Пуля, раздробившая чашку правой ноги и остававшаяся там шесть суток, была вынута с величайшей осторожностью). Жажда мучила меня ужасно… Я выразил знаками мое желание, и ветхая мумия тотчас подала мне в солдатской манерке воды отвратительного вкуса. Поблагодарив старуху и закашлявшись всей грудью, я потянул раненую ногу и, к великому моему изумлению, решительно не ощутил никакой боли. Это меня несколько обрадовало и ободрило. Успокоившись несколько и хорошо уяснив себе незавидное свое положение, я стал выдумывать средства к побегу… В ту минуту на пороге сакли показался рослый абазин… Стряхнув с бурки крупные капли дождя и отерев ею же ствол винтовки, горец закурил свою коротенькую трубку и сел против меня на мокрый пол…

— А, Иван… гладишь! (Вообще абазины, шапсуги, натухайцы и другие всех без исключения русских мужчин зовут Иван, женщин — Марушка (Марья).) — сказал он.

— Да, приятель, — отвечал я, стараясь казаться равнодушным, — гляжу, гляжу больше часу, а все-таки кроме дряхлой старухи ничего не вижу съестного… нет ли у тебя чего-нибудь посвежее… хоть проса или чурека… не откажусь, пожалуй, и от шашлыка… за что преславная дочь Магомета, Фатима, да подаст тебе конец своего пояса и проведет тебя через Эль-Сырат к достославным предкам…

В заключение моей витиеватой речи, чтоб абазин понял в ней главное, я указал на раскрытый рот и сильно щелкнул зубами.

Пока жевал я жесткий чурек, с опасностью изломать свои зубы, абазин рассказал мне, нещадно коверкая русский язык, о том, как я был захвачен в плен его приятелем, каким-то князем из соседнего аула; князь оставил меня здесь, пока я поправлюсь, и обещал побывать на днях у своего кунака. Замечание, что со мной обходятся миролюбиво и снисходительно, несколько порассеяло мои черные мысли, отчего чурек исчезал довольно быстро к немалому удовольствию моего хозяина, который по моему аппетиту заключил, что скоро от меня отделается. В этот день со мной ничего не случилось примечательного, а ночь я проспал как убитый.

Наутро с восходом солнца топот лошадей возвестил о приезде князя с его нукерами. Двое усатых молодцов вошли следом за моим владельцем в саклю; князь был рослым детиной со смуглым и загорелым, но довольно приятным лицом. Опрятность наряда и богатство вооружения резко отличали его от оборванных нукеров. Он молча осмотрел мою рану и потом начать ощупывать все мои члены, будто желая узнать мое достоинство по качеству мяса.

Долго пропировав у своего кунака, князь перед вечером выехал из аула со мной и нукерами. По всему было заметно, что мои спутники, не исключая и князя, на этот раз сильно преступили заповедь Магомета и порядочно подгуляли… особенно нукеры, ехавшие у стремян моих, кланялись каждому встречному кусту и пригорку. Мы подвигались вперед, не торопясь… Я молчал, задумавшись; князь, играя звонкой уздечкой, напевал какую-то заунывную татарскую мелодию; слуги, опустив поводья и повесив носы, время от времени повторяли сквозь зубы: «Якши бол!», предполагая, быть может, что они и теперь еще сидят на ковре пиршества, а не на хребте лошади. Солнце давно уже скрылось за горы, и сырой туман, поднявшийся с моря, пронял меня до костей. Прикрытый одним «кителем», я сильно продрог и громко стучал зубами. Спустившись с кремнистого косогора, мы пустились рысью вдоль узкой и мрачной балки, впрочем, довольно ровной. Тряска несколько развлекла моих спутников и прогнала их дремоту. Через час довольно быстрой езды князь остановился; сделав знак рукой, он соскочил с коня; мы последовали его примеру. Я и на этот раз не лишен был счастья отведать черствого чурека… Проклиная незатейливый вкус и жалкую кухню горцев, я ел так усердно, что не заметил даже, что князь давно уже храпел, растянувшись на бурке… Нукеры еще бодрствовали… Должно быть, им приказано было стеречь меня… Но пророк, вероятно в наказание за нарушение его заповеди, минут через десять сомкнул глаза пьяных нукеров.

Нукеры спали мертвецки, князь храпел, как разгоряченный конь; я один бодрствовал… Мысль о побеге молнией сверкнула в голове моей, сердце сильно забилось… Мешкать было нечего: случай, соблазнительный случай, так и протягивал руку. Но вот вопрос: куда бежать?… Я не знаю ни одной тропинки!.. И что будет со мной, если проснутся враги мои в самую решительную минуту?… Не перерезать ли их?

Рука моя уже невольно потянулась за кинжалом, висевшим на животе у одного из нукеров, но рассудок скоро остановил дикое побуждение… Я встал, осмотрелся на все четыре стороны и с величайшей осторожностью, едва переводя дыхание, начал распутывать лошадей. Абазины спали. Обозрев снова окрестность и заметив невдалеке узкое ущелье, которое, как трещина в скале, вилось пестрой змейкой между двух возвышенностей… Руки мои дрожали, сердце громко стучало в груди… Прыгнув на коня и сильно ударив его ногами в бока, я вихрем понесся в ущелье, застилая свой след пылью и дождем мелких кремней… Звук копыт скоро разбудил врагов моих… Я несся наудачу, рискуя сломать себе шею. За мной гнались по пятам.

Между тем ночь заволокла небо черными тучами, ветер свистнул в ущельях и завел свою обычную заунывную песню… Лошадь моя беспрестанно спотыкалась, но я неутомимо бил ее по крутым ребрам. Враги были близко… Я слышал ясно их неистовые крики и ругательства, эхо ущелья громко отвечало на их: «Гяур! Гяур!». Одно мгновение — и они меня настигнут… Вдруг усталый конь, фыркнув, быстро отскочил в сторону и стал, как вкопанный всей силой передних ног в гранит. Я взглянул вниз: почти под ногами моими бежал широкий ручей с неистовым шумом и завываньем; его мутные волны бешено прыгали через камень и обдавали берег белой пеной.

Думать было нечего, выбирать не из чего, я слышал, как враги мои взводили курки!

С воплем, в котором отозвались все страшные ощущения, раздиравшие мою душу, гикнул я на измученную лошадь. Она взвилась на дыбы, метнулась вправо, потом влево, вытянулась — и вода с ревом расступилась, возмущенная нашим нападением… Вслед за тем два