Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Нейфтали презрительно улыбнулся и пристально посмотрел на ручей.

— Догадываешься, — спросил он, — чего хочу я от тебя и какой требую услуги?

— Нет, — отвечал я.

— Не догадываешься? Хорошо, я научу тебя, что надо делать и как услужить мне. Слушай, теперь скоро князь покажется на противоположном берегу, чтобы переправиться сюда за ручей. Он будет не один: ты знаешь, с ним два нукера. Его я буду выжидать за кустами черешни, видишь? А ты… Вот тебе винтовка, ты должен во время переправы угомонить слуг его. Дело нетрудное! Ты качаешь головой? Но не забудь, что тебя ждет хорошая награда — свобода и родина! Да и что мешает тебе исполнить мое желание? Князь и его слуги разве не враги твоей родины и твои собственные? Разве они не хотели убить тебя несколько часов назад?

Я молчал.

— Раздумываешь!.. Полно… Это решено!.. Вот тебе винтовка… Я из нее не давал промаху.

В эту минуту князь и один из его нукеров показались на крутом обрыве противоположного берега. Нейфтали кинул мне винтовку и скрылся за черешню. Я оглянулся: он взводил курок пистолета, нацелив дуло его прямо мне в затылок. Убеждение было так красноречиво, что судьба нукера тотчас решилась: я прицелился в него. Лихой конь Аслан-Садека быстро нес его; за ним, отстав на несколько шагов, следовал слуга.

— Цель!.. — шептал Нейфтали. — Вернее… Бей!..

Курок брякнул, выстрел зарокотал над ручьем, и вслед за тем протяжный стон несчастного вместе с проклятием вырвался из простреленной груди его. Испуганный конь, сбросив с себя окровавленного всадника, фыркая, отпрянул в сторону и пронзительным ржанием предсказывал свою гибель в страшном водовороте.

Между тем князь приближался к нам, выправляя оружие… Свершив кровавое дело, я взглянул на Нейфтали, желая сказать ему: «Я сделал свое».

Потом я сел за куст черешни, приготовившись смотреть развязку начатой драмы. Нейфтали был весь ожидание: глаза его горели огнем дикого зверя; рука его дрожала, сжимая рукоять кинжала.

Наконец он пронзительно гикнул и в один прыжок очутился перед князем, вышедшим в ту минуту на берег… Князь отступил шаг назад и, обнажив шашку, бросился на своего врага; но ловкий Нейфтали удачно увернулся от удара; голыми руками вырвал он шашку из рук князя и швырнул ее далеко в сторону. Вслед за тем сверкнули кинжалы… Злобный хохот сопровождал каждый удачный удар Нейфтали; тяжелые стоны вырывались из груди князя, израненной меткими ударами противника. Аслан-Садек простонал и рухнул на землю; дорогой клинок его кинжала выпал из ослабленных рук и, звеня о кремни, покатился в воду… Обезображенное местью лицо Нейфтали было ужасно: наступив ногой на грудь, он скрестил руки и несколько минут в молчании с упоением любовался предсмертными его судорогами… Глаза торжествующего горца сверкали, как уголья, и, казалось, хотели сжечь посиневшее лицо мертвеца, на которое еще струилась горячая кровь с кинжала мстителя.

— Конец! — прошептал Нейфтали. Он отер полой княжеского кафтана свой кинжал и подошел ко мне. — Теперь я снова слуга русских, — сказал он, — идем к ним!

Через полчаса медленной ходьбы горец остановился.

— Отдохнем, — сказал он, — я измучен и чувствую большую усталость!

Выбрав овраг, поросший по краям густой травой, которая могла защищать даже от палящего солнца, мы позавтракали несколькими горстями проса и, утомленные, скоро заснули.

Третья беда

Солнце стояло довольно высоко над горизонтом, когда я проснулся. Товарищ мой еще крепко спал… Проклятия вместе с именем Аслан-Садека слышалась из уст его; он весь вздрагивал, и рука его судорожно искала кинжал… Желая прекратить тяжелый сон Нейфтали, я осторожно толкнул его.

— Уф!.. Какой страшный сон! — сказал горец, пробуждаясь. — Мне грезилось, будто Аслан-Садек режет сестру мою; кровь потоками льется из ее груди, она просит моей помощи, протягивает ко мне окровавленные руки, зовет меня по имени… А я не могу двинуться с места; какая-то невидимая сила меня удерживает… Я стал просить князя за сестру, он отвечал мне хохотом… Вдруг свобода ко мне возвратилась, с проклятием кинулся я на моего врага… Но тут ты разбудил меня… Ну а ты… Хорошо уснул?

— Хорошо. Только жажда мучит меня; кажется, вся грудь высохла… Если б хоть каплю воды, я воскрес бы и без устали шел бы вперед до завтра.

— Так сходи напейся, — сказал Нейфтали.

— Куда?

— Вот тропинка, — он указал налево, — иди прямо по ней, за полверсты отсюда течет ручей, через который ты вчера переправился… Иди скорей, я буду ждать тебя здесь.

Едва передвигая ноги, доплелся я до ручья и, спустившись по крутому берегу, жадно припал к холодной воде.

Вдруг громкий говор раздался над моей головой… Я оглянулся: человек пять абазин, между которыми можно было тотчас же узнать одного из нукеров убитого князя, быстро приближались ко мне; последний, указывая на меня, что-то с жаром рассказывал своим товарищам. Признаюсь, в первую минуту я совершенно растерялся. Но скоро оправившись и измерив расстояние, отделявшее меня от недругов, я стал карабкаться по крутизне с намерением перерезать им дорогу и укрыться в лесу. Абазины с криком и угрозами погнались за мной. Но вот и лес, собираю последний остаток сил и быстрым бегом кидаюсь в чащу… Но, верно, не пришел еще конец моим бедственным приключениям! Сделав несколько скачков вперед через рвы и пни, я запнулся, упал и покатился в крутой овраг. В ту же минуту подоспели горцы и крепко связали меня… Напрасно я призывал Нейфтали: только эхо да веселый смех горцев были ответом на мои вопли, а несколько ударов нагайкой по голове совершенно лишили меня чувств, и я уже не помню, как был привезен в аул.

Была глухая полночь, когда я открыл глаза… Я чувствовал невыносимую боль и шум в голове, дрожь пробегала по всем моим членам… Мало-помалу боль в голове утихла, а озноб перешел в сильный жар; желая отереть крупные горячие капли пота, выступившие на моем лбу, я с ужасом заметил, что руки мои связаны за спиной. Припомнив прошедшее и сообразив, что нукер убитого князя видел весь поединок своего господина с Нейфтали и мое участие в нем, я пришел в неописуемый ужас: нет сомнения, муки невыносимые ожидают меня за смерть нукера и Аслан-Садека!

Голая и сырая земля служила