Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Казалось, этому юноше можно верить; притом же на целые мили вокруг не было ни души. Далия обвела взором нагорье, погруженное в тишину, и без задней мысли спросила:

– Как я сяду на коня?

– Я тебе покажу, как надо, а потом спешусь и отвернусь.

Гануш не взбрыкнул под хрупкой фигуркой и спокойно пошел вперед. Далии вдруг стало жутко: а что, если она теперь – пленница; может, этот юнец увозит ее? Она потребовала остановить коня, спрыгнула и убежала.

Через несколько недель она вернулась на то самое место и стала ждать, не появится ли восхитительный четвероногий секрет. И он появился, вместе с Дарвишем, и Далия вновь испытала волшебное чувство. Тайные верховые прогулки длились два с лишним года; Далия выучилась сама править конем. Дарвиш выполнил бы все, о чем бы она ни попросила – если бы она только попросила. За все это время, если не считать первого дня, они не обменялись ни словом. Дарвиш, завидев Далию издали, отводил глаза, чтобы не выказать непочтительности, вообще отворачивался и держал Гануша, пока Далия поднимала платье, под которым были шальвары, запрыгивала коню на спину и мчалась прочь. Дарвиш ждал ее возвращения, и ритуал проделывался в обратном порядке.

Селянам Далия казалась дикаркой, кочевницей, рожденной из поэзии бедуинов и ярких красок их костюмов, а не существом из плоти и крови. Были в Айн-Хауде и те, кто считал Далию одержимой шайтаном; ее мать, дескать, должна обратиться к шейху, чтобы тот прочел над девчонкой суры Корана. Впрочем, большинство жителей селения полагали, что Далия перерастет свое озорство.

Однако в конце концов все сошлись на том, что нрав Далии нужно сломить. Ей почти сравнялось четырнадцать – самое время избавиться от детской беспечности.

– Если надо, так и поколоти ее, главное, чтобы она усвоила урок, – сказала матери Далии одна из соплеменниц. – Ты только глянь, как она ест апельсин! Ведь это срам для всей семьи. Вон, все юноши на нее вытаращились.

Так относились к Далии в селении. Женщин коробило уже одно только позвякивание ее ножных браслетов. Притом – что гораздо хуже – Далия была неуязвима для всеобщего недовольства. Полное отсутствие смущения, которое словно бы сочилось из пор ее кожи, облаком воспаряя над ее черноволосой головкой, вызывало у селянок, да и у берберок, мысли о невозвратимом блаженстве, отвергнутом когда-то ими самими. В своей первозданной безмятежности Далия была желанна – тем более желанна, что не подозревала об этом.

Однажды, когда утомленные сборщики оливок устроили передышку, Далия угнала Дарвишева скакуна, за что в глазах Басимы стала нечестивицей и бесстыжей воровкой. И точно такого же мнения придерживались бы насчет нее остальные селяне, если бы она не упала и не сломала лодыжку. Вышел скандал, в результате которого на Далию обратил свои взоры Хасан. Селение гудело, словно пчелиный улей. Дарвиш подумывал вступиться за Далию, зная, впрочем, что тогда наказание для нее будет еще суровее. Отец Далии, считая себя опозоренным, объявил, что раз и навсегда сокрушит ее непокорство. Чтобы восстановить свое доброе имя, он вынес на сельскую площадь стул, привязал к нему младшую дочь, раскалил на огне кусок железа и заклеймил им правую ладонь Далии – ведь девочку вынудили сознаться, что именно правая рука вершила бесчестье кражи.

– Эта рука, говоришь? Давай ее сюда – будет знать, как воровать!

Далия вытянула правую руку.

– А если пикнешь, я и на левой клеймо поставлю, – пригрозил отец и обернулся к зрителям, ища поддержки.

Далия не издавала ни звука все то время, пока раскаленный металл жег кожу ее ладони. Толпа любопытных затаила дыхание.

– До чего ж эти бедуины жестокие, – вырвалось у одной из селянок.

Несколько человек стали просить пощады для девочки именем Аллаха, ведь Аллах – ар-Рахман – милосерден. Но ведь мужчина должен быть хозяином в своем доме, разве не так?

– Я не потерплю на своем честном имени ни единого пятна. Отойдите, я в своем праве, – сказал бедуин как отрезал.

С этим поспорить было нельзя. Ля хауля ва ля куввата илля биллях.

Далия не выдала, что ей больно; омерзительный запах паленой плоти так и не выветрился из ее души, где чернело отныне внутреннее клеймо. Кучкой пепла под густо-лазурным небесным куполом остались лежать в тот день тайное участие Далии в малых делах Природы, взаимные ласки ее волос и ветра, звон монет на ее ножных браслетах, сладкий запах, что во время работы сочился из ее пор, цыганская пестрота ее одежды. Если бы Далия исторгла стон, жар металла, глядишь, и не проник бы так глубоко. Но она не издала ни звука.

Она заметила кролика и пригвоздила его взглядом к месту, заодно обездвижив и себя. Она схватила боль и удерживала ее: зубы сжаты, слезы катятся по щекам. До конца жизни Далия сохранила привычку тереть, стиснув челюсти, клейменую ладонь кончиками пальцев правой руки; со стороны казалось, будто в ладони у нее живое существо, которому она не дает ускользнуть.

* * *

Стойкость юной бедуинки встревожила Басиму. «Этой девчонке не войти в мой дом», – решила она, когда заметила, что взгляд Хасана следует за Далией, хлопочет ли та возле своего шатра или работает в поле.

В представлении Басимы, Далия была «никудышная»; ворвалась, как вихрь, в их мирное селение, и чего только не натворила! Увы, старший сын только подтвердил худшие опасения, не устояв перед вызывающей красотой норовистой бедуинки и надумав взять ее в жены.

С решимостью, которой он отличался всю жизнь, вооруженный неохотно данным отцовским благословением, Хасан сообщил матери о своем намерении.

– Юмма, женитьба ведь не грех, – сказал он примирительно.

– Нет, нет, нет, нет, нет!

Басима разбушевалась. Она устроила настоящий скандал: заламывала руки, пыталась рвать на себе платье; взывая к Аллаху, била себя в грудь и хлестала по щекам. Говорила, что унижена, и проклинала день, когда «эта бедуинка» ступила на землю селения Айн-Хауд. Как, спрашивала Басима, она сообщит родне о неповиновении сына, который уже сговорен с ее племянницей, своей двоюродной сестрой? Ведь это стыд и позор!

– Ай, Абу Хасан, что о нас люди скажут? – обратилась Басима к мужу.

Яхья попытался урезонить ее.

– Смирись, Умм Хасан. Наш сын стал взрослым. Нельзя принуждать его.

Но Басима гнула свое, словно муж ничего и не говорил.

– Выходит, наше слово – звук пустой? Мы сосватали девушку, а теперь потакаем сыну, который ослушался нас? Какой грех содеяла моя невинная племянница, если ее отвергли ради грязной бедуинки, этой воровки?

– Такова воля Аллаха. Прими