Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

В результате мышления я решил что делать; это я поставил себе в обет священный и дал клятву исполнить, невзирая ни на какие препятствия в настоящем, ради лучшей, будущей жизни, в которую сознательно и твердо верил.

Я помнил известную фразу: «Жить вечно невозможно, и смерти не избегнешь». Это правда, но в частности, для понимания нашего видимого различия жизни от смерти; вообще же в природе смерти не существует: жизнь духа и тела — бесконечна, только в разных видах, и как бы она ни выразилась, отчета за нее не избегнешь. Я почти отрешился от всего земного, меня увлекала прелесть будущей жизни. Путь в нее и утешение в настоящем указывал мне результат моего мышления; он заключался в том, чтобы «не служить неприятелю ни словом, ни делом, ни орудием; исполнять законы и приличия своего общества — и молчать».

Тяжелое время для меня настало. Помню, как-то перед вечером в июле 1849 года мальчиков Ивановых внезапно пришли уводить.

Когда с них снимали кандалы, у них слезы брызнули из очей. Они молчали и, глядя на меня, качали головой!

В этих слезах я прочитал радость великую и скорбь глубокую и внутренне благословлял их в пути предстоящем. Они ушли.

Но вместе с тем сжалось сильно мое сердце, как будто схватило его железными щипцами. Дух мой и воля закалились какой-то нечеловеческой твердостью и, несмотря на ослабевшее тело, я чувствовал в себе присутствие особенной силы, какое-то высшее вдохновение. Я объявил неприятелю духовную войну, без слов начал ее с вечера же по уходе мальчиков и выражал ее только одними немыми действиями или неподвижностью.

Что же давало мне повод к этой войне?

Вечное обращение чеченцев с вопросами, большей частью пустыми, вообще — плохое содержание, нескончаемое заточение в оковах и частая болезнь, уверенность в знании средств и добродушия русских, что семь пленных чеченцев живут сравнительно со мною гораздо лучше; желание довести неприятеля до того, покуда всё это не улучшится настолько, насколько средства им дозволяют, с целью убедиться положительно в справедливости обмена; ибо если он состоится, сделают возможное, если нет — угождать не будут.

И потому я положил: не говорить ни слова ни днем ни ночью даже с самим собой; ничего не писать; не двинуться с места ни на волос по воле неприятеля, покуда на ногах кандалы, а если их когда-либо снимут — не выйти из сакли, покуда не дадут приличной одежды; ибо если семь пленных чеченцев снабжаются у русских бельем, одеждой, обувью и пищей, хотя бы и плохой, то для меня одного могут найти всё это лучшее, потому что оно составит расход в семь раз менее. Если дадут одежду или белье чужие — не брать: оно — милостыня, разве насильно наденут; если даст хозяин и новое, и из своих рук — взять; если старое, хотя бы и починенное — не брать. Если в пищу дадут один хлеб — не есть, хотя бы умер; а если к нему будет приличная прибавка: мясо, чай, сыр, яйца — то есть, но не всё, ибо азиатское приличие требует оставлять что-либо. Словом: во всем, что от меня потребуют или мне предложат, действовать согласно своему положению, то есть отвечать до известного времени молчанием и неподвижностью.

Война началась.

В вечер по уходе Ивановых и по осмотре кандалов сказано мне было продеть конец цепи в хозяйскую половину (на день один только конец ее с кола отвязывался), я молчал и не пошевелился. Это им показалось немного странным. Тарам спросил:

— Что это такое с тобой, нездоров ты? — посмотрел на меня, молча продел конец цепи в дыру, вышел и запер двери, оставив меня с первым мальчиком, которого молчание мое начало пугать.

На другой день утром кричат, что цепь отвязали и чтобы я ее выдернул; опять молчание и неподвижность. Вечером и в последующее дни те же проделки.

Мальчик испугался и, вследствие его просьбы, ему дозволили спать в комнате хозяйской.

За мной стали наблюдать днем и ночью, открыто и тайно, в двери, в щели, прислушивались через трубу — и видели только, что я обыкновенно утром и вечером встаю, умоюсь, если есть вода, помолюсь Богу, потом сяду и сижу неподвижно, поем, когда принесут что-либо порядочное, и молчу.

Эта необыкновенная перемена удивила всех, быстро разнеслась, несмотря на то что ее скрывали, и породила подозрение к Тараму. Одни думали, что я притворяюсь, другие, что я сильно тоскую, или болен, или онемел, или одурел.

Тарам, не веря сам вполне, приписывал, кажется, перемену тоске и отчаянию, ибо заходил ко мне чаще, утешал скорым освобождением, приказывал иногда улучшать пищу, упрекнул однажды за мои к воинским начальникам записки, запрещавшие года два назад писать и присылать мне что-либо в Чечню; наблюдал крепко и еще более усиливал надзор.

Тарам стал сам бояться за меня, потому что, теряя меня даром, лишался надежды удовлетворить своему корыстолюбию; но затем начал испытывать: подсылал мальчишек, сестер жены, людей заводить разговоры и утешать, с целью услышать хоть слово от меня; доставил табак, старые газеты и одну книгу «Отечественных записок»; приводил людей, будто приезжавших с известием о скором обмене; иногда приказывал давать один хлеб, который я не ел по двое суток, так что он и жена, подумав, вероятно, что я хочу заморить себя голодом, давали, наконец, лучшее; в осень и зиму исхода 1849 года, разложив в камине огонь и принеся лишние дрова, предлагали подкладывать самому для поддержания огня, я мерз и не шевелил рукой. Мне дан был тулуп, но с короткими рукавами (такой носят женщины), я надевал его в накидку, шерстью наверх; принесут в избу стул — я сажусь и остаюсь на нем неподвижно по целым дням; нет его — лежу на подостланном на земле войлоке по целым суткам и все молчу.

Подобное поведение мне было и тяжело и легко; тяжело — в выполнении; легко — когда исполнением достигал желаемого.

Я был в здравом уме. Воображением и мыслью то облетал Вселенную, то спускался на землю, и случалось, что представлявшаяся мне какая-нибудь забавная сцена из частной или общественной жизни возбуждала смех, от которого я иногда не имел силы воздержаться, но молчал.

О побеге я не хотел думать, потому что считал неуместным нарушать общее доверие обеих сторон в то время, когда условия обмена определены; а