Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Между неприятелем, кажется, предполагалось с конца осени 1849 года ожидание пленных в Грозную из России; ибо, сколько я мог знать, в народе рассказывалось о затруднении скорого обмена, по случаю смерти нескольких и замене их другими, равно по возвращении из России тел и костей умерших.
А между тем в одну из осенних ночей, помню очень хорошо, что я проснулся. В сакле одна темнота. Лежа на спине, я как-то поворотил голову налево, и вижу ясно: рядом со мной с левой стороны лежит голое, мертвое тело Заура. Я был совершенно спокоен; три раза отворачивал и поворачивал к нему свою голову, смотрел на него, видел его одного только ясно от головы до ног и, чтобы удостовериться, что это не сон, левой рукой своей гладил его по телу, которого кожа казалась мне чрезвычайно нежной. Поворачивая налево свою голову в четвертый раз, я ничего не встретил, кроме темноты; видение исчезло; я был спокоен; не спал до утра и, душевно скорбя о его судьбе, молился о спасении его души.
Заур пользовался в ауле славой отличного человека, и нет сомнения, что весть о его кончине была горестна для многих. Само требование тел и костей умерших было или вследствие недоверия к слухам, или из видов Тарама, но, сколько я замечал, последний был грустен и усердно молился. Смерть Заура скрывали от меня в величайшей тайне и сказали о ней только накануне моего отбытия; но это для меня была не новость. Скрыты были также от меня и дальнейшие условия Тарама.
В конце ноября или в начале декабря в один день прилетал ко мне три раза очень красивый мотылек. Каждый раз он направлял полет свой к моим ногам, рукам, голове и постели и потом улетал. После 3-го раза более не являлся; но я в высшей степени рад был этому милому гостю, который мне казался вестником освобождения.
Прошло около 6 месяцев со времени освобождения Ивановых и почти два с половиной года плена. Зима была в половине, суровая, со снегом и морозами.
В один день, рано утром, вошли ко мне несколько чеченцев; сняв с шеи цепь и сказав, что сегодня должны меня везти на обмен в Грозную, просили встать, выйти из сакли и сесть в сани, которые стояли у дома, чтобы свезти меня в Гельдиген (аул в трех верстах от Оспанюрта), в кузницу — снять кандалы.
Я не пошевелился.
На ногах у меня было двое тяжелых кандалов; наготу мою прикрывала одна изорванная рубашка, да сверху внакидку наброшенный тулуп и — ни шапки, ни штанов, ни обуви; а на дворе мороз градусов 10 (по Реомюру).
Просили, убеждали ласково, кричали, наконец подняли меня на руки, завернули в бурку, вынесли и положили на сани. На дворе я видел много верховых лошадей, спешенных людей и наиба Талгика. Тарам оставался в избе.
Когда меня несли до саней, кто-то надел мне старый, гадкий папах; я швырнул его оземь; еще раз надели — еще он полетел; сделали то же в третий раз — я опять бросил, и вышедший в это время Тарам с яростью бросился на меня с кинжалом. Народ его перехватил, ввел в избу, и более я его не видел: его не пускали. Так и следовало: он не мог быть при народе равнодушным зрителем моих дерзостей, его поступки могли еще отсрочить обмен, а при умерщвлении меня он бы сам погиб, если только освобождение мое — дело решенное: резня бы завязалась общая, родные пленных не стерпели бы потери семи правоверных мусульман за одного неверного христианина.
Но какой-то сметливый чеченец решил дело: показав, он надел мне на голову новый папах; быков погнали, и сани остановились у кузницы в Гельдигене. Я лежал неподвижен.
Просьбы не помогли, и меня снесли на руках в кузницу, сняли кандалы, совали в руки штаны, тщательно зачиненные, я стоял, как истукан.
Штаны на меня надели чеченцы и подвязали веревочкой.
Потом надели мне на ноги войлочные, обшитые козлиной шкурой сапоги азиатские и бурку.
Я молча повернулся, вышел и сел в сани. Между людьми поднялся крик: одни бранили, другие смеялись, третьи удивлялись.
Приехали к сакле. Я сам сошел с саней, вошел в свою избу и стал против камина; в нем горел большой огонь, а сакля была чисто подметена.
Люди вошли с предложением мне выходить, ибо пора ехать.
На это молча я снял с себя рубашку, показал изорванные места и бросил ее между людей. Мигом отнесли ее к Сате и через несколько минут принесли зашитой — я надел.
— Пойдем, Иван, не дурачься!
Я взял тулуп за короткие рукава, показал их людям и бросил тулуп.
Какой-то чеченец подошел ко мне, снял свой полушелковый бешмет и подал мне.
Я не взял. Бешмет мне надели.
— Пойдем же, а то к вечеру не доедем в Грозную, далеко!
Приблизившись к огню, я крякнул, показав вид, что холодно. На меня надели бурку и завязали. Не дожидаясь напоминаний, я тотчас повернулся и, выйдя из сакли, стал на крыльце; на мне было все лучшее: новая папаха, зашитая рубашка, чистые целые штаны, полушелковый бешмет, сапоги и бурка.
Не совсем еще потухший блеск впалых очей моих, их неподвижный взор, длинная черная борода, холодная и ровная серьезность, могильное молчание и та неподвижность, то произвольное движение и непонятная смелость поступков как будто озадачили чеченцев, а их было на дворе до сотни.
— Иван! Иди, вот недалеко лошадь, садись!
Я остаюсь неподвижен.
К крыльцу подвели коня.
Я подошел к нему и стал у стремени.
— Садись!
Ни слова, ни движения (но думал про себя: «С телеги сняли, так на коня сажайте»). Меня посадили.
Кто-то, забросив повод, давал мне его в руки.
Я отбросил его обратно (в Чечню привели, ведите же назад сами).
На дворе образовались партии: снисходительных, озлобленных и