Хюррем Хасеки Султан - Зохра
Она дотронулась до места под одеждой, где спрятала крестик. Он был холодным, напоминанием о потерянном мире. Но этот мир был разрушен. И ей предстояло жить в новом.
Если ее назвали "Веселая", возможно, это был вызов? Вызов судьбе? Вызов этому месту?
Она подняла голову. Осмотрела тусклое помещение, пустые лица девушек, строгие фигуры калф и евнухов, сновавших по коридорам. Это была золотая клетка. Красивая снаружи, но все равно клетка.
Но Александра Лисовская, девушка из Рогатина, которая любила свободу степей и смех, еще не умерла полностью. Ее спрятали глубоко внутри, под новым именем Хюррем. И эта спрятанная часть ее души, обожженная горем и унижением, теперь горела упрямой решимостью.
Она не знала правил этого мира. Но она научится им. Она не знала, как выжить в этой клетке. Но она найдет способ. Она была теперь Хюррем. И Хюррем не собиралась просто быть одной из многих.
Первая ночь в Гареме начиналась. В темноте, среди храпа и тихого плача других девушек, Хюррем лежала с открытыми глазами. Ее прежняя жизнь закончилась. Новая жизнь, жизнь Хюррем, полная неизвестности и опасностей, только начиналась. И она встретит ее не со слезами, а с искоркой в глазах и, возможно, когда-нибудь, с тем самым смехом, который дал ей имя.
Глава 5: Уроки Выживания. Новое Имя – Хюррем.
Холодный рассвет Гарема наступал безжалостно. Еще до того, как первые лучи солнца пробивались сквозь высокие окна, резкий голос госпожи Азизе, старшей калфы, ответственной за новоприбывших "ачеми", разрезал полумрак общих покоев. "Вставайте! Лентяйки! День не ждет!" Покои наполнились шорохом и негромкими вздохами – сотни девушек, лишенных прежней жизни и имени, начинали свой новый день по жестким правилам золотой клетки.
Александра, теперь Хюррем, поднималась вместе со всеми. Тело ныло от непривычной жесткости койки и пережитого стресса, но дух, хотя и подавленный, отказывался сломаться. Каждый день здесь был уроком. Уроком смирения, уроком выживания, уроком новой жизни.
Первым и, пожалуй, самым важным уроком был язык. Османский турецкий. Слова звучали чуждо, гортанно. Грамматика казалась запутанной. Но Хюррем понимала: без языка она будет слепой и глухой. Она напрягала слух на уроках, которые проводили старшие калфы, жадно ловила каждое новое слово. Повторяла их про себя, связывала с жестами и предметами. Ее острый ум, не отягощенный излишней сентиментальностью, которую выжгли плен и потери, быстро схватывал новое. Пока другие девушки плакали от тоски по дому или шептались о своей печальной участи, Хюррем училась. Училась слушать. Училась понимать.
Их также учили основам ислама – молитвам, обычаям, истории Пророка. Для Хюррем, выросшей в иной вере, это было непривычно, но она не сопротивлялась. Это была вера "их" мира, мира, где она оказалась. Чтобы понять врага или просто выжить в его мире, нужно понять его правила, его мировоззрение. Она старательно повторяла движения молитвы, запоминала слова, слушала рассказы о праздниках. Свой маленький деревянный крестик она по-прежнему прятала под одеждой, как последний, тайный якорь к прошлому.
Самыми утомительными были уроки этикета и поведения. Как ходить – медленно, с опущенным взглядом, не привлекая внимания. Как сидеть – скромно, сложив руки на коленях. Как говорить – только когда спрашивают, тихо, почтительно. Как кланяться – низко, выражая полное подчинение. Каждый жест, каждый шаг регулировался строгими правилами Гарема. Для Александры, привыкшей к воле степей, к свободе движений и выражений, это было пыткой. Ее живая натура противилась этой скованности. Но она заставляла себя. Это были уроки выживания.
Среди других "ачеми" царила атмосфера скрытого соперничества. Все они были здесь по одной причине – красота и молодость, которые могли привлечь внимание. Но никто не был другом. Каждая видела в соседке потенциальную соперницу за скудную благосклонность или возможность. Хюррем держалась в стороне. Она не искала подруг, не делилась своей историей. Она наблюдала. Наблюдала за девушками, которые пытались добиться расположения калф или евнухов. Наблюдала за теми, кто уже был здесь дольше, кто знал негласные правила.
Среди них была черноглазая, хрупкая девушка по имени Гюльнихаль, захваченная примерно в то же время и тоже из славянских земель. Она была тихой, пугливой и почти не говорила. Хюррем иногда обменивалась с ней парой слов, помогала в мелочах. Гюльнихаль казалась слишком слабой для этого мира, и Хюррем чувствовала к ней нечто вроде смутного покровительства. Но она не позволяла себе привязываться.
Однажды, во время урока танцев, когда девушки неуклюже повторяли движения за учительницей, Хюррем споткнулась и чуть не упала. Вместо того чтобы испугаться или рассердиться, как сделали бы многие, она невольно издала короткий, мелодичный смешок – тот самый, что был так естественен для Александры из Рогатина. Он прозвучал негромко, но в напряженной тишине класса он был слышен.
Госпожа Азизе, наблюдавшая за уроком, резко остановилась. Ее взгляд, обычно холодный и отстраненный, уставился на Хюррем. Все замерли. Хюррем мгновенно пожалела о своей несдержанности.
Азизе подошла ближе. Она долго разглядывала Хюррем – ее рыжие волосы, ее глаза, в которых еще горел отблеск веселья, несмотря на мгновенный страх.
– Хюррем… – медленно произнесла калфа, впервые обращаясь к ней по имени с таким вниманием. – "Веселая". Ты действительно умеешь смеяться? Здесь?
Хюррем собралась. Она вспомнила слова Валиде, ее тон. Вспомнила, как ее назвал евнух на рынке. "Веселая". Это имя не было случайным.
– Госпожа… Я смеялась над своей неловкостью. Я еще не привыкла быть… такой, – ответила она, чуть запнувшись, подбирая слова на османском. – Но… я думаю, лучше смеяться, чем плакать.
Азизе не ответила сразу. Она продолжала смотреть на Хюррем, и в ее взгляде промелькнуло нечто, похожее на оценку. Не осуждение, а именно оценка.
– Смех может быть опасен в этом месте, Хюррем, – тихо сказала она. – Он привлекает внимание. Но… – она снова замолчала, затем добавила почти шепотом, так, чтобы слышала только Хюррем: – Иногда… он может быть и полезен.
Она отвернулась и продолжила наблюдать за уроком, как будто ничего не произошло. Но слова Азизе глубоко запали в душу Хюррем. Опасен. Полезен. Она отличалась. Ее смех, ее волосы, ее непокорный дух – все это выделяло ее. В мире Гарема, где все стремились слиться с массой или соответствовать идеалу, быть иной было рискованно. Но, как сказала Азизе, возможно, это могло быть и ее шансом.
С этого дня Хюррем стала более сознательно относиться к своему имени и своей натуре. Она продолжала учиться, становиться лучше, осваивать правила. Но она больше не пыталась полностью подавить в себе искру Александры. Она поняла, что ее отличие может быть ее