Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
— Что? — спросил он ее коротко.
— Лошадь сыта и напоена.
— Пошли ко мне Ивана и подавайте ужин, — проговорил Цоук, не переменяя своего положения.
— Возьми заодно муку и чуреки, — произнесла мать, обращаясь к Сате, — прикрепи их у седла.
Сата приняла от матери два небольших мешочка и вышла из сакли.
— Ступай к отцу, — тихо произнесла она, войдя в каморку, в которой у догоревших угольев жался Шелест.
— Зачем, Сата?
Сата двинула плечами в знак неведения.
Шелест явился к хозяину.
— Садись, Иван, — произнес Цоук, когда Шелест пришел в саклю.
Пленник сел на землю, подле кровати, поджав под себя ноги. Его удивило это непринужденное и мягкое обращение. Он вопросительно смотрел на серьезное, правильное лицо Цоука, которое время от времени освещалось пламенем из камина.
Через несколько минут перед хозяином и его батраком Дзада поставила огромное медное блюдо, на котором находились кушанья всех родов. Тут было и молоко в небольшой деревянной чашке, мелко нарезанный шашлык, хауль, теплые чуреки, мед, творог, масло — словом, понемногу всего, что было лучшего в хозяйстве. Цоук рукой пригласил пленника разделить с ним ужин и сам молча стал есть.
Хозяин скоро окончил ужин и не только не торопил пленника, а, следуя обычаям гостеприимства, просил его есть более и не спешить.
Наконец Шелест, наевшись вволю, встал и поблагодарил хозяев.
— Позови Андрея, — сказал Цоук, обращаясь к Сате.
Через несколько минут в саклю вошел знакомый нам солдат Апшеронского полка.
— Андрей, — сказал Цоук, усадив гостя. — Передай Ивану мои слова: я иду в поход; нас зовет имам. Если меня убьют, и тело мое на утешение семейства будет привезено сюда, тогда Иван свободен. Я приказываю Сате вывести его за Дышны и указать ему удобнейшую дорогу к русским. Но если в мое отсутствие или в то время, когда бы я случайно попал в плен, Иван решится бежать, то пусть он помнит, что далеко не уйдет. Здесь будет несколько глаз, которые день и ночь будут сторожить его. Я его предупреждаю, потому что не желаю из-за пустяков лишиться работника, который до сих пор верно и усердно исполнял свою обязанность. Притом скажи ему, чтобы во всяком случае он хорошенько подумал и о том, о чем я ему говорил не раз. Если он исполнит мое желание, мне будет очень приятно, а Иван со своей стороны приобретет многое; если не хочет, не буду принуждать.
Андрей буквально передал Шелесту слова хозяина.
Затем, не ожидая ответа, Цоук снял со стены шашку, винтовку, бурку; надел их, подошел к маленькому дитяти, лежавшему в противоположном углу на разостланных овчинах, и взял его на руки. Долго горец смотрел на своего сына. Маленький Магомет в изумлении поводил заспанными глазами. Наконец Цоук прижал его к груди, поцеловал, бережно передал на руки близ стоявшей матери и направился к двери. Все семейство, не исключая и матери с ребенком, последовало за ним. Во дворе две дочери Цоука уже держали под уздцы его серого коня. Отец подошел к стремени и ловко прыгнул в седло. Сата и Хая, бывшие по сторонам его, молча поцеловали его в колени.
— Прощайте! — сказал Цоук, завернулся в бурку и по хрупкому снегу медленно направился за аул, где гарцевало уже несколько джигитов, ожидавших сбора Дышнынской партии.
— Прощай, прощай! Да хранит тебя Бог и его пророк Магомет! Нет Бога, кроме Бога, и Магомет пророк его! — послышалось из уст семьи Цоука.
Вскоре эта священная песнь раздалась за аулом, и Дышнынская партия с распущенными значками под предводительством своего пятисотенного, мюрида Аслана, направилась к сборному месту и резиденции наиба, в аул Итон-Кале.
Опустело Чентынское общество. В аулах его остались только одни дряхлые старики, женщины и дети. Несмотря на то, отъезд мужей развязал руки многим женам. Они уже неплотно прикрывались чадрами; чаще стали заходить друг к другу в гости. В тесных проулках аулов время от времени можно было услышать громкую болтовню или звонкий смех девушек. В Дышны гуще стала толпа у источников, куда обыкновенно женщины утром и вечером ходили по воду. Их не стесняло ничье постороннее присутствие; они резвились, топтались на хрупких льдинах, грели одна о другую свои озябшие руки.
Так прошло около недели.
Уже раза два или три из Большой Чечни, где в то время происходило занятие нашими войсками Теплю-Кичу, приезжали в Дышны некоторые хозяева на двухчасовую побывку, чтобы только захватить для себя и для своих кунаков чуреков, баранины, кукурузной муки. Уже доставили сюда несколько раненых, навстречу которым каждый раз высыпали все оставшиеся в ауле. Наконец прошла уже другая и третья неделя. Наступил 1850 год. А партия все не возвращалась.
* * *
В обширной сакле Аслана, пятисотенного (маазума) Дышнынской партии, у яркого камина сидела на земляном чисто выметенном полу его молодая хозяйка Маня. Амбразура в ее сакле, выходившая во двор и служившая вместо окна, была прикрыта толстым ставнем. В темном углу сакли под двумя тулупами лежали девочка и мальчик; у изголовья их покоился кот и невдалеке жевал и копошился колоссальный баран. Мане было не более двадцати двух лет. Светло-голубые глаза ее были опущены, и только изредка, когда Маня поводила ими по сакле или при малейшем стуке во дворе чуть вздрагивала и готова была подняться с места, в этих прозрачных глазах отражались лучи огня и с ними какое-то сильное беспокойство. Светло-русые волосы Мани туго сплетенными косичками, по три с обеих сторон, падали на плечи. На ней была желтая, еще довольно новая рубаха и сверху черный шелковый бешмет на вате, обшитый узеньким серебряным галуном (чимчерга). Видно было, что Маня приоделась не без цели; она кого-то ждала.
Хорошенькую Маню любили не все дышнынские женщины. Ее светлая, всегда приветливая наружность, видимая покорность мужу, трудолюбие и доброта сердца — последнее, по мнению горцев, совершенно лишнее качество для женщины — не привязывали к ней, как бы следовало ожидать, старух и молодых девушек. За Маней никто никогда не замечал уклонения от супружеских обязанностей; никому не выдала она себя ни словом, ни делом, ни взглядом. Мужчины в особенности были убеждены, что лозунг Мани — любовь, верность и покорность своему мужу. Аслан не чаял в ней души. Он с гордостью