Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Нана, шилию! (Холодно, мама!) — пропищала она из-под своего овчинного одеяла.

Хозяйка не шевелилась.

Прошло еще несколько минут. В то время когда работница повернулась и готова была отойти от Мани, эта быстро приподнялась со своей скамеечки и неожиданно спросила:

— Ты говоришь, что Сата будет?

— Будет.

— Хорошо. Разведи огонь и подмети саклю.

Вслед затем она торопливо сняла с колышка, вбитого в стенку, свою черную шерстяную, довольно поношенную чадру, подобрала наскоро волосы и окутала ею голову; потом сняла шелковый бешмет, бросила его в угол, а с детей бесцеремонно сдернула тулуп которым они были прикрыты, и набросила себе на плечи. Девочка и мальчик боязливо взглянули на мать и не нашлись что сказать. После некоторого недоумения дети безмолвно поднялись с постели и, корчась от холода, придвинулись к очагу. Полуизорванная черкеска мальчика и поношенная рубаха и шаровары девочки, в которых они спали не раздеваясь, составляли резкий контраст с тем костюмом их матери, который она старалась прикрыть ветхим тулупом. Несмотря на всю доброту, которой славилась Маня, видно было уже из настоящего обхождения, что дети и женщины, находившиеся у них в доме, беспрекословно и с уважением привыкли подчиняться ее воле. Хотя дети были в том возрасте, который постигает материнское горе, но не смогли спросить мать о причине ее страданий. Вообще ни они, ни работница не позволили себе ни единым словом нарушить тишину в сакле.

Вошла Сата.

— В добрый час, Сата, — сказала хозяйка, — садись.

Гостья уселась.

— Давно уехал Бецуш?

— Вскоре после того, как принесли от тебя посылку Аслану.

Наступило молчание. Рассеянность не сходила с лица Мани. Видно было, что она хотела что-то сказать Сате, но решимость боролась в ней с недоверчивостью. В свою очередь и Сата, меряя урывками Маню с ног до головы, порывалась начать с ней какой-то серьезный разговор. Мысли обеих женщин, сколько можно было судить по их замешательству, выражавшемуся на лицах, были далеки от обычной болтовни; притом и появление Саты в доме Аслана имело какую-нибудь особенную цель. Если бы Сата явилась бы сюда за хозяйственной нуждой, она не мешкала бы и давно бы ее высказала. Но дело, как видно, касалось не горшка или вертела, а чего-нибудь поважнее.

— Маня, я хочу просить твоего совета в одном деле, — сказала нерешительно Сата после некоторого молчания.

Хозяйка обратилась к работнице и велела ей выйти, а детей услала в дальний угол.

— Я видела, Сата, что ты имеешь нужду во мне, на твоем лице не укрылось от меня беспокойство. Можешь смело рассчитывать на меня. Сестра твоя Хая не могла бы тебя больше любить и быть с тобой искреннее моего.

— Благодарю, Маня; да наградит тебя пророк за это.

Серьезный и вместе ласковый тон Мани расположил Сату к совершенной откровенности.

— Видишь ли, когда отец уезжал, он поручил мне строго присматривать за Иваном. Между тем этот надзор не по силам мне. Если б от меня зависело, я бы давно вывела его сама за нашу ограду, сама дала бы ему кинжал в руки и именем пророка благословили бы его в путь. Он мне очень жалок, Маня, и, кроме того, он очень хороший человек. Может быть, между гяурами есть у него жена, дети, которые плачут по нему, а он такой покорный, послушный!.. Мне очень жаль его, Маня! Сегодня ночью, когда мы проводила Бецуша, я подошла к его сакле и посмотрела на него. Он жался в углу на сене. Увидев меня, он попросил войти и так обрадовался, когда я села подле него. Я думала ему принести шашлык, потому что от гостя нашего остались кушанья, приготовленные для него; но он в первый раз отказался. Знаешь, он меня расспрашивал о том, какой путь в настоящее время более удобен для перехода в Чечню или на Лезгинскую линию. Я тотчас заметила, что он спрашивал не без цели. Но могла ли я ему указать его? Если б отец узнал, а при спросе его я не смела бы отпираться, что я руководила его побегом, он убил бы меня. Я отказала Ивану, ничего не объяснила. Он это приписал моему нерасположению и, опасаясь, чтоб я не изменила его тайне, заклинал, умолял меня не выдавать ее никому. Ведь ты также не выдашь меня, Маня? — произнесла она голосом ласкающегося ребенка.

— Нет, можешь быть спокойна.

— Беркалла, беркалла (благодарю, благодарю), Маня. Что же мне делать теперь?

Маня нехотя улыбнулась этой наивности.

— Я все-таки не понимаю, Сата, чего же ты хочешь?

— Я?… Я не знаю, Маня. Мне жаль Ивана, он добрый человек и всегда так усердно работал.

— Значит, из расположения и признательности ты хотела бы спасти его.

— Спасти… — отвечала она задумчиво и потом через минуту продолжала, как бы спохватясь: — А если вдруг отец?… — и испуганными глазами взглянула на Маню.

Обе женщины задумались.

— Знаешь что, Сата, — продолжала хозяйка несколько спустя, — если ты спасешь его, ты действительно накличешь гнев отца на свою голову, и не потому, что лишила его работника, у вас работниц и без того довольно, а потому, что осквернишь и себя, и все семейство помощью, которую окажешь гяуру. Будь Иван магометанином, тогда еще с полгоря. Посоветуй ему переменить веру.

— О, Маня, отец много говорил ему об этом и уверял, что из него вышел бы хороший наш, но Иван и слушать не хочет. Он готов исполнять наружно все наши обряды и обычаи, но переменить веру не желает. Отец обещал тогда женить его на хорошей, хотя и бедной девушке в горах; но Иван мне после сказал, что если б и пришлось жениться, то он женился бы только…

Сата склонилась в эту минуту к очагу и стала перебирать руками недогоревшие головни.

— На тебе, конечно, — договорила Маня. — Теперь я все понимаю. Немудрено, — произнесла она с ласковой улыбкой, — если вследствие такого предпочтения ты так радеешь о нем. Продолжай.

— Но и тогда не переменил бы своей веры.

— Глупый Иван, — произнесла Маня, двинув плечами.

Снова наступило продолжительное молчание.

— Вот что я тебе скажу, — прервала паузу наконец Маня. — Слушай. Теперь ты действительно не можешь оказать ему никакой помощи, потому что, как девица, ты и себя, и свое семейство подвергнешь опасности и злым толкам. Нет сомнения, что отец тебе этого не простит. Попроси Ивана, чтоб он отложил свое намерение или до прибытия отца, когда с тебя снимется всякая ответственность за него, или до того дня, когда выйдешь замуж; это еще лучше. Притом объясни,