Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Наутро началось повторение вчерашнего; к полудню празднество было в разгаре. Число пандуристов увеличилось еще несколькими дудочниками. В то время когда девицы, из которых не одна, ради свадьбы Саты, сильно потрепала родительский карман, снова явились во дворе и в своих ярких, блестящих бешметах и чевяках, увешанные в несколько рядов разного рода ожерельями, начали пляску, молодежь подтянула подпруги лошадям, выехала за ограду дома Цоука и пустилась в джигитовку. Любо было смотреть на этих лихих всадников. Если следить за их движениями и поворотами в седлах, то казалось, что каждый из них детски нетвердо сидит на коне: он свободен и поворотлив, как кукла; его будто бросает на все четыре стороны. Но эти самые ездоки, с виду до того плохие, что вот, того и жди, любой из них свернет себе шею, на полном карьере вдруг останавливали своих лошадей почти на данной точке и, сделав ловкий пируэт, так что хвостом животного захватывали чуху близ стоявшего горца, ловко неслись назад, чтобы перескочить высокий барьер и остановиться за ним, как пригвожденные к земле.
К вечеру, по принятому обыкновению, Мажи и Бецуш стали просить Цоука выдать им невесту.
— Невеста еще не собралась и просит гостей обождать ее и продолжать веселиться, — был постоянный ответ подкутившего родителя.
Наконец, на третий день к обеду, когда подобное препровождение времени показалось наконец утомительным и однообразным, и многие из гостей увиливали уже от бузы и араки, во двор стали въезжать арбы, запряженные быками и лошадьми. Их всех было до двадцати. На каждую из них клали какие-нибудь вещи, которые вывозили за аул. В числе последних арб въехали четыре, крытые рогожами. Мажи и Бецуш со всей родней Саты пошли в отделение невесты и, окружив ее, вывели во двор. Лицо девушки было закрыто. Когда ее подвели к арбе, в которой она должна была занять место, Сата остановилась, будто ожидая кого-то, потом с нетерпением повернула голову к дому и, наконец, медленно стала садиться в арбу.
Подле нее поместилась Хая; девушки, удостоившиеся приглашения, разместились в остальных трех арбах. Мажи и Бецуш поехали верхом близ арбы невесты, а все другие провожатые, с песнями, с джигитовкой, пальбой, пандурами, дудками и свистками, мчались, останавливались, возвращались и снова скакали впереди поезда.
По едва проезжей для арбы дороге поезд потянулся в Итон-Кале.
В продолжение последних трех дней Шелеста можно было видеть редко, потому что он появлялся во дворе или в сакле на самое короткое время. Зато незадолго до рассвета, когда все, утомленные тревогой дня, с головами, отягченными бузой, аракой и пивом, искали убежища и отдыха где попало на задней стороне дома, под прикрытием предрассветной тьмы заметны были две тени, которые тихо, осторожно, но серьезно о чем-то разговаривали. Одна тень маленькая, с быстрыми движениями, дрожавшая от страха и нескладно передававшая заученные, как видно, чужие слова; то была Хая. Другая — Шелест.
Когда сестры сели в закрытую арбу, куда не смел проникнуть ни один нескромный взгляд, Сата отбросила свою чадру. Ее лицо несколько стянулось, побледнело; взгляд был словно чужой, и по раскрасневшимся векам и глазам можно было догадаться, что она или плакала недавно, или не спала в эти дни.
Она обняла правой рукой шею сестры и тихо шептала:
— Жаль мне его, Хая, очень жаль. Скажи, чтобы помнил меня и ждал, пока я через год не буду опять к вам. Бедный Иван! Жаль мне его, Хая… Не оставляй его, дорогая сестра…
Поздно вступили арбы в Итон-Кале. Было темно. Несмотря на это, гостей ожидали здесь новые напитки и яства. Все кое-как втащились во двор и разместились на открытом воздухе и в сакле. Пандуристы прежде всех принялись за свою работу, и снова бал открыт на три дня. Невесту упрятали в одно из уединенных отделений. Она отстраняла от себя всякие посещения и разговоры посторонних лиц и оставалась почти все время только с одной Хаей.
Опять те же танцы, попойка и джигитовка…
На третьи сутки вдова Альдама объявила своим почтенным старухам-соседкам, что Шама — муж вполне, что есть надежда на спокойную и счастливую будущность молодых. Гости простились с хозяевами.
XII
Сата зажила со своим мужем в той же обширной двухэтажной сакле, в которой помещалось все семейство Альдама. Свекровь ее, по обычаю, в первое время не заставляла ее нести все обязанности по хозяйству и требовала от новобрачной помощи только тогда, когда сама не в состоянии была управиться.
Наступил 1854 год. До этого времени Сата не навещала своих родителей; только муж ее раза два съездил в Дышны. Что же касается Хаи, то она почти каждый месяц приходила навестить свою сестру, и долго беседовали они наедине, сидя где-нибудь в темном углу. Благодаря обычаю, запрещавшему молодым женщинам быть нескромными и разговаривать громко в то время, когда в сакле присутствуют старшие, две сестры перебирали втихомолку все обстоятельства новой жизни Саты, положение Шелеста, его ожидания, надежды и горесть в разлуке со своей кормилицей.
Нужно заметить, что с тех пор как Шелест лишился Саты, он невольно с каждым днем все более и более привязывался к Хае. Это было весьма естественно, потому что, кроме того, что она каждым движением напоминала ему сестру, но своей заботливостью об участи пленника давала ему время от времени возможность не так глубоко чувствовать отсутствие Саты. Несмотря на все это, Хая не была во всем похожа на свою старшую сестру. На Сату Шелест привык смотреть скорее как на попечительницу свою, наставницу и руководительницу в жизни, ему незнакомой, чуждой; в Хае он видел не более как добрую, привязанную к нему девочку. Словом, взгляд Шелеста на Хаю близко подходил ко взгляду отца на свое любимое дитя. Но пришло время, когда и Хаю нельзя было узнать. В течение двух недель она сильно изменилась. Из резвой, игривой девочки она преобразилась в серьезную и молчаливую; подчас маленькое облако набегало на ее детский лоб. Причина этой перемены заключалась в том, что Цоук и Дзада неожиданно просватали ее за одного из горцев аула Халдыхырой. День свадьбы был назначен до наступления уразы.
Между тем в горах пронесся