Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

каждым днем чаще и чаще стали отворяться двери в башне, примыкавшей ко двору наиба. Нередко можно было видеть в этой башне по два и по три арестанта, томившихся по месяцу и более в темном, сыром, вонючем и душном каземате. Прежнее радушие и хлебосольство в стенах наибского дома исчезли; не было там более ласкового привета, куска хлеба и приюта проезжему гостю, не было, потому что в сакле сидел, вместо Альдама, тавлинец Гамзат. Угрюмый, вечно нахмуренный, дико глядевший из-под надвинутой на глаза папахи, новый наиб, казалось, и знать не хотел о том, как на языке Нагорной Чечни называются слова: доброта, снисходительность, прощение.

Всю эту черствость души наиба чентынцы, пожалуй, готовы были еще кое-как стерпеть. Что же делать, не плакать же! Но зачем этот новый наиб, чрезмерно строгий к другим, делает исключения в пользу себя и своего семейства? Это помнят ему и до сих пор на берегу Ченты — Аргуна. Уж коль скоро взялся быть строгим, говорили итонкальцы, то постарайся во всем другом быть образцом обществу. Между тем об этом-то и не хлопотал Гамзат. Он немилосердно грабил богатое общество, доставшееся ему в руки. Лишь только являлась какая-нибудь причина секвестровать известную долю имущества зажиточного хозяина, наиб старался как можно поспешнее привести это в исполнение; лишь только представлялась возможность наложить штраф на кого-либо из жителей аула, Гамзат и тут успевал со свойственной ему алчностью. Не более как в два или три месяца у него красовались в загоне и отличные горские лошади, и с полдюжины коров; на лугах вокруг аула и на покатостях ближних гор мычали и сновали сотни голов баранты, тогда как еще недавно ничего этого не было.

Гамзат, между прочим, терпеть не мог приживальщиков в обществе, каковы бы они ни были. Если же к довершению зла приживальщиком был русский беглец, тогда, конечно, лучше убирайся заранее подобру-поздорову. Вследствие этого, как ни вилял Андрей перед новым наибом, ничего не взял. Гамзат нелюдимо смотрел на чентынского Иуду. Притом, после смерти Аслана, ему и без того было жутко в обществе. Часто ему приходилось дня по два не иметь куска хлеба во рту; всяк гнал его от порога, как чуму, и только Сата да Шелест время от времени наделяли его ломтями черствого чурека или сыра.

Видит Андрей, что пришел его час.

«Что тут думать долго, — сказал он себе. — Давай-ка уберусь отсюда».

В один темный вечер залез Андрей в саклю обнищавшей Мани и, увидев, что хозяйки нет дома — видно, пошла по воду, вот каково ее житье теперь! — собрал на полках и в незамкнутом сундуке всю провизию, которую дня на два заготовила для себя и для детей бедная женщина, и был таков. К утру и след его простыл.

Впрочем, никто им не интересовался; его отсутствия будто и не заметили.

Что касается двух мюридов, то их расчеты не удались. Правда, за какое-то давнее оскорбление и ненависть их к Аслану была удовлетворена, но зато вторая половина их плана не осуществилась: они остались тем, чем были. Гамзат и не любил, и боялся этих людей. Не ожидая времени, когда коса падет на камень, он принял все меры к их удалению. Так как они не были здешними обывателями, только играли роль адъютантов Шамиля, то это сделать было нетрудно. План касательно их удался Гамзату тем легче, что сами мюриды увидели, что поживы близ наиба будет немного, а нажить себе вреда легко.

Но из всех лиц горшая доля выпала Мане. Со смертью мужа, с той минуты, когда Маня так живо почувствовала свое одиночество, ее сердце, ум, рассудок — все облеклось в такую плотную траурную пелену, что спрятало не только от света, но и от сознания самой Мани всякую улыбку, всякую искру человеческих чувств, страстей и побуждений. Маня нравственно одеревенела в полном смысле этого слова. Участие к положению детей, забота о них — все было брошено, забыто, оставлено; и если бы не Сата, то бог весть каким бы образом эти существа были сыты и одеты.

Она имела в горах, в расстоянии трех дней пути от Дышны, отца и мать, людей достаточных; но она и слушать не хотела о том, чтобы поселиться у них и оставить могилу мужа на чужой стороне. Убитая горем, она в первые две недели не знала и не помнила, приезжал ли к ней кто-нибудь из ее родных, выдавших ее замуж. Родные же, хотя, впрочем, были при погребении мужа Мани, но мало настаивали на том, чтоб она оставила Дышны. Сбыв некогда с рук так выгодно свою дочь, родители теперь не находили расчета возвращать ее в свою семью. Эгоизм вступил в свои права.

Сата навещала подругу иногда по два или по три раза в день, но никак не успевала разогнать ее тоску.

Если бы та жизнь и те маленькие утехи, которыми пользовался Шелест в Дышны, своей оригинальностью и своебытностью не напоминали ему зачастую, что он в плену, то, нет сомнения, русский солдат и не пожалел бы о былом положении в роте. Но как тут его ни ласкали, как ни дорога ему была Сата, а все время от времени, как говорится, не то тайком, не то украдкой, заползала ему в голову мысль о том, как бы этак как-нибудь поудобнее да похитрее шагнуть через три, четыре хребта — да и концы в воду.

«А Саты все будет жаль, — заключал он обыкновенно про себя. — Да что ж, — добавлял он потом, как бы в виде утешения, — чего же мне жалеть о ней? Не со мной ведь ее счастье. Не отдаст же ее отец за пленного христианина. А веры не переменю. Нет, скорее бы в отставку от Цоука, да опять на действительную».

Вот какого рода были ежедневные размышления русского солдата. Ему и нравилось в семье у горца, и в полк хотелось. Словом, одно время он колебался и не знал сам, что избрать — трудовую и удобную жизнь у Цоука или вечно тревожную, походную, исполненную подчас лютых невзгод жизнь в полку.

Но пришло время, когда свое, родное, пересилило. Несмотря на то что он более чем когда-нибудь сроднился душой со своими хозяевами, грусть-тоска давила его; он все чаще и чаще задумывался.

Удобная, но скучная, однообразная жизнь в ауле приелась ему вполне. Пришло наконец время, когда он не колебался в выборе. По его словам, он разгадал, что своя