Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Начался торг. Собрались все старики аула: судили, рядили, кричали, спорили; и наконец принесен был Коран. Все внимательно выслушали речь муллы, после которой мулла передал Коран рядом с ним сидевшему шапсугу, тот другому, другой третьему и т. д., пока Коран не возвратился в руки муллы. Присяга была кончена; условие заключено.

— Козаин Магомет, — сказал мне Ибергам, показывая на безносого старика.

Утром Ибергам выпроводил нас. После четырехдневного пути, переходя овраги, горы и леса по едва заметным тропинкам, на пятый день спустились мы на плоскость. Перед нами открылся ряд кутанов и аулов, брошенных жителями.

Приведя меня в опустевшую саклю, один из шапсугов приказал мне просунуть ноги в выходящее во двор окошечко, связал их веревкой и, забив в землю между ногами кол, уехал.

До самого вечера я и безносый шапсуг, оставшийся при мне, с одинаковым нетерпением ожидали возвращения уехавшего. Он привез обратно мою записку к генералу Бабичу, и меня опять привели к Ибергаму: оказалось, что пленные шапсуги находились не в отряде генерала Бабича, а в Екатеринодаре.

На другой день, утром, дочь Ибергама, отведя в кунацкую саклю двух приехавших шапсугов, приказала и мне идти туда же. Один из них показал мне исписанную карандашом бумажку, но прочитать ее не дал. Между тем настал вечер. Я начинал уже дремать, прислушиваясь к однообразному, непонятному для меня разговору. Вдруг шапсуг толкнул меня, вынул спрятанную бумажку, развернул ее и, перервав вдоль на две части, подал одну из них мне.

На этой половинке рукой моего батальонного командира написано было карандашом: «…сылаю тебе бумагу и карандаш: пиши, каково тебе там живется».

Взяв от меня обратно эту половинку, шапсуг передал другую, на которой было написано: «Любезный N…! Подателю сей записки доверься во всем, что он тебе будет советовать, по…».

Взяв у меня и эту половинку, шапсуг дал клочок бумажки и кусочек карандаша и приказал написать ответ.

Не помню, что написал я. Гости уехали.

На другой день Ибергам, жена его и дочь, накормив нас всем, что было лучшего у них, и дав мне на дорогу несколько кусков чурека, выпроводили нас со двора. Несколько дней гнали меня по окраинам примыкавших к плоскости гор, останавливаясь ночевать в знакомых им кутанах и аулах, жители которых тотчас приходили к нам и забрасывали хозяев моих расспросами обо мне. Немало и бил меня хозяин мой, безносый шапсуг, если я, изнемогая от усталости, садился отдохнуть, и лишь после нескольких ударов нагайкой сажали меня на коня или позволяли перевести дух.

Наконец погнали меня по совершенно ровному, широкому, довольно отлогому ущелью, в конце которого чернелась замыкающая ущелье конусообразная гора.

Под вечер мы пришли к этой конусообразной горе. Влево от нее, саженях в десяти, находился крутой обрыв. Над самым обрывом шла стена, длиной саженей до пятидесяти, толщиной приблизительно в полтора аршина и вышиной до двух саженей, сделанная из двух плетней, набитых щебнем, и под тупым углом примыкала к конусообразной горе. В стене были амбразуры, а с противоположной стороны — из довольно толстых бревен ворота.

— Цамесь-кала (крепость; укрепление это уничтожено колонной, находившейся под командой принца Баденского во время похода его в горы, в зимнюю экспедицию 1860 года), Цамесь-кала! — говорила мне окружавшая толпа горцев, указывая на стены.

Вечером, когда в укреплении зажжены были костры, горцы, посадив напротив меня переводчика, начали расспрашивать обо всем, что только приходило им в голову.

— Вот пускай русские придут сюда, — говорил переводчик со слов шапсугов, — мы их всех здесь перебьем. Видишь, тут человек двести будет; они день и ночь так и сидят, караулят русских. Дальше этого места они русских не пустят ни на один шаг.

— Кто ты? — спросил я переводчика.

— Я из России, служил в артиллерии, в Анапе. Это было лет десять тому назад. Однажды я вместе с товарищами обокрал тамошнего купца; украли мы у него много всякого товара и денег. Товар зарыли в яму, а на денежки стали гулять, отчего и пало на нас подозрение. Нас арестовали; но в первую же ночь ареста мы все бежали в горы. Вот с тех пор я и мыкаю здесь горе. Много, брат, я выходил по горам; не один раз перепродавали меня горцы. С товарищами своими я разлучился и не знаю, где они теперь и живы ли. Принял я Магометову веру и зовут меня теперь Косанф. Купили мне жену…

До самого света проговорили мы с Косанфом. Я расспрашивал его о горцах, о его жизни в горах, а он меня о том, что теперь делается в России, как там живут.

— Что бы со мной ни случилось, — говорил он, — так и бежал бы на родину, если бы знал, что меня не расстреляют за преступление. Жена моя, наслушавшись рассказов моих о жизни русских, подговаривала меня бежать; но я боялся, не хочет ли она выпытать о моем намерении, и отказал ей наотрез. Раз — это было прошлым летом — несносная тоска напала на меня. Вспомнил я о родных. Долго, долго раздумывал, как бы пробраться за Кубань, и решился пуститься на волю Божью. Выбрал я для того темную ночь и, взглянув на спавшую жену, вышел тайком из аула. На третью ночь я был на Кубани. Оставалось только переплыть на ту сторону. Вот тут-то и взяло меня горькое раздумье. Как меня примут? Что меня ждет? Какое наказание определят мне?… Испугался, брат, заплакал и вернулся к жене.

Утро разлучило нас.

— Мы с тобой скоро увидимся, — сказал мне переводчик, провожая нас из крепости. — Ты будешь жить недалеко отсюда, в доме вот этого безносого старика. Я буду к тебе приходить. Не горюй, брат, молись Богу: они скоро тебя обменяют.

Косанф точно навещал меня, пока я жил у безносого старика, во время его трехдневной отлучки.

— Скажи мне, пожалуйста, что это значит, что все переменились ко мне с тех пор, как воротился хозяин? — спросил я однажды Косанфа. — Бывало, на ночь только заковывали меня, а теперь так по целым дням сижу в цепях. Есть дают мало; подушку отняли; спать не на чем.

Косанф вздохнул и завел другой разговор.

— Ничего, все пройдет! Молись Богу! — отвечал он на мой вторичный вопрос. — Бог даст, тебя обменяют если не на сыновей старика, так на других; а уж здесь тебя не оставят.

— Верно, на сыновей не обменивают меня? — спросил я Косанфа.

Он молчал,