Версальские феи - Клэр Поллард

обделил меня наследниками. И я еще не встретил женщины, столь же умной и красивой, как моя жена. – Устоять перед напрашивающейся параллелью просто невозможно, хотя едва Шарль произносит эту реплику, как она кажется ему легкомысленной. Он будто сравнивает самого себя с тем чудовищем-королем, а свою жену – с той самовлюбленной королевой. – Хотя она не брала с меня никаких клятв, – бормочет он с коротким смешком, и тут, когда собеседники понимают, что это можно принять как заявление, что он свободен, на секунду повисает мучительно неловкое молчание. Перро чувствует, что ему необходим бокал вина, а не все эти тошнотворно-сладкие, приторные сиропы, которые здесь подают! После бокала вина он более обаятелен, это факт. Ему хочется спросить: «А вы все еще замужем за бароном, мадам д’Онуа? За тем самым, которого вы пытались засадить в тюрьму?» Но это едва ли прибавило бы ему обаяния, поэтому он не спрашивает.

Чтобы лучше понять Шарля Перро, нам, вероятно, следует коротко проследить тот извилистый путь, который привел его в этот салон.

Он родился в буржуазной семье, в пятнадцать лет бросил школу и потому считает, что всем в своей жизни обязан только самому себе, хотя, как почти всегда в таких случаях, стоит перевернуть его вверх ногами и потрясти, как из карманов посыплется звонкая монета и разнообразные привилегии: в его случае – дорогой диплом юриста и работа секретарем у брата, налогового инспектора Парижа.

В юные годы тяга Шарля к поиску морали выражалась в бунтарстве, когда он всерьез увлекался янсенизмом и оппозицией короне, но затем года и страх сделали из него прагматика: его литературные амбиции начали воплощаться в жизнь только после довольно банальных и сентиментальных стишков, посвященных свадьбе Людовика XIV и рождению дофина, и он усвоил этот урок. А затем, по воле судьбы, оказалось, что его близкий друг Жан-Батист Кольбер разглядел в нем какую-то искру и решил сделать Шарля своим протеже. Благодаря такому покровительству в 1671 году его – его, Шарля Перро! – избрали членом Французской академии, и он получил под свое начало королевские постройки в Версале.

Версаль! Трудно описать, какой силой обладает это слово. Когда-то на этом месте стоял простой охотничий домик, но Людовик заменил его огромной, кипящей жизнью королевской резиденцией, не похожей ни на одну другую в мире. А к 1682 году король сделал Версаль еще и резиденцией правительства, фактической столицей Франции. Город богачей, ожившая сказка, горячечная мечта Людовика XIV – и все это под открытым небом, чтобы любой заезжий путешественник мог поглазеть! Давайте же и мы с вами присоединимся к этим путешественникам и побродим по городу.

Разумеется, все здесь вращается вокруг Людовика XIV, «короля-солнца», чьи одеяния великолепны, как звезды, чьи церемонии пробуждения и отхода ко сну организуют вокруг себя весь день, чья слабость к апельсиновым деревьям означает, что они растут по всему Версалю в серебряных кадках, и запах их цветов смешивается с запахом мочи (здесь ведь нет уборных, только ночные горшки и углы) и вельмож, которые моются не чаще раза в год. Повсюду стоят чаши с лепестками, чтобы освежить воздух, а мебель и всех посетителей опрыскивают духами – этот двор часто называют Парфюмированным двором, хотя от запаха мочи в многолюдных коридорах все равно избавиться не удается.

Давайте же пройдемся по одному из таких гулких коридоров, в толчее паланкинов, под лепниной и позолотой. Королю спокойнее, когда все его вельможи здесь, под его неусыпным наблюдением, и Версаль представляет собой нечто вроде раннего прототипа паноптикума. Все постоянно у него перед глазами, если не в буквальном, то в переносном смысле, ведь Людовик проводит немалую часть своего времени, позируя художникам, и его портрет висит на каждой стене. Его лицо в ореоле солнечных лучей светится позолотой на каждой двери, которую вы тихонько закрываете, ища уединения. Его голова на каждом цоколе. Он гарцует и скачет галопом по всем потолкам.

(Из репродукций этих изображений наделали гравюр, и они широко расходятся по стране, так же как и слепки статуй, – таково желание короля присутствовать «повсюду».)

Необычайно высокие женщины, которых вы видите здесь, ходят на ходулях, называемых «булавками», чтобы не пачкать в грязи шелковые туфли, и сами себе кажутся порой богинями, взирающими с Олимпа на облака – столько вокруг ухоженных, пышных причесок, седых и серебряных. Тут же слоняются ослы и коровы, обеспечивающие свежим молоком многочисленных отпрысков короля, – тычутся большими мокрыми носами в вышитые бархатные занавески, трутся задами о стены под Тицианами и Рафаэлями.

А вот сирийский сказитель Ханна Дияб – в мешковатых штанах, с кинжалом за поясом и тушканчиком под мышкой – рассказывает двору волшебную сказку об Али-Бабе. Сама королева с побуревшими от излишнего пристрастия к чесноку и шоколаду зубами, в окружении своих маленьких друзей и тявкающих собачонок, слушает вполуха. Ходят слухи, что одна из их с королем дочерей родилась совершенно черной и поэтому ее держат в монастыре под Мелуном.

Конечно, вам нужно еще привыкнуть к постоянному стуку молотков, пыли, строительным лесам. Это всё дело рук Шарля. Версаль растет с каждым днем, словно его инструменты заколдованы каким-то волшебником и их невозможно остановить. Южное крыло предназначено для принцев крови (незаконной семьи короля), северное – для сотен дворян. Здесь же проживают более полутора тысяч слуг – их должности зачастую передаются по наследству и ревностно охраняются: так, например, ловцы кротов – семья Лиар, Франсины отвечают за фонтаны, несколько поколений Бонтампов были камердинерами, а Мутье – поварами.

Вот наконец король причесан и одет под наблюдением сотни человек, и королевская процессия проходит под люстрами через зеркальный зал – чудо, для которого понадобилось открыть королевский стекольный завод и переманить у венецианцев лучших мастеров-зеркальщиков вместе с их промышленными секретами. Зал с большими окнами залит светом, и этот свет отражают зеркала в золоченой оправе. Удалось ли вам разглядеть самого короля сквозь толпу, которая взывает к нему с просьбами, сует в руки записки? Он обожает красивую обувь, поэтому сейчас на нем пара туфель, добавляющих четыре дюйма к его небольшому росту, с бриллиантовыми пряжками, из кремовой, цвета устриц, кожи, с ремешками и каблуками цвета красной икры. Трико цвета слоновой кости облегает мускулистые, как у танцора, бедра короля. Над ним нависает небольшой животик, признак богатства и дань моде – некоторые мужчины при дворе стали подкладывать на живот подушечки в подражание монарху. Королевские одеяния украшены золотыми лилиями и оторочены горностаевым мехом, а на голове короля красуется один из его обширной коллекции париков: огромный рой темных кудрей, уложенных так, чтобы придать лицу возвышенный и мужественный вид.