Спрячь мои тайны в саду. Они жили во лжи, цветы стали громче слов - Сара Блейдс

– Какие молодцы!

Я крепко сцепила руки за спиной, чтобы успокоиться, и стала ждать, когда он обратит внимание на меня. Опустив Маргарет на пол, отец слабо улыбнулся. Но вместо того, чтобы поговорить со мной, он прошел мимо, словно меня и не существовало.

– Папа, подожди! – Я пошла по длинному коридору к отцовскому кабинету, стараясь подстроиться под его шаг. Сердце мое готово было вырваться из груди. – Вчера я получила письмо. Я долго его ждала.

– Мы можем поговорить позже? Мне нужно обсудить с твоей мачехой срочное дело, связанное с войной.

– Но это не может ждать!

– Прости, Ирэн.

– Пожалуйста, папа. Война может подождать. Уже несколько месяцев ничего не происходит. Мы не можем откладывать свою жизнь ради чего-то несуществующего. Ты должен меня понять. Меня приняли в институт изящных искусств Голдингс. В Нью-Йорке.

Отец остановился. Наконец-то он обратил на меня внимание, но в его глазах не было ни доброты, ни отцовской гордости.

– Что ты сказала?

Я сделала глубокий вдох, стараясь вспомнить сто раз отрепетированную речь:

– Институт изящных искусств Голдингс. Меня приняли.

– Ты не поедешь в институт в Америке.

– Мы договорились, что, когда мне исполнится девятнадцать, я смогу вернуться в Америку, если меня примут на учебу. В ноябре мне будет девятнадцать и…

– Это было до войны. Сейчас путешествовать небезопасно.

Я воздела руки к нему:

– Какой войны?! Все твердят о том, что происходит в тысячах миль отсюда, но ничего нет!

– Война – не игра. Не дурацкое неудобство. Все мы должны чем-то жертвовать.

– Я мало чем пожертвовала?! Весь прошлый год я подчинялась приказам и заботилась о детях. Я хочу учиться живописи в Нью-Йорке. Это прекрасная возможность и…

– Довольно! – Отец тер лоб, и в голосе его чувствовалась усталость. – Не в моих правилах нарушать обещания, но сейчас это был бы глупый, неоправданный риск.

В этот момент в дом влетели девушки из Женской земледельческой армии. Вели они себя так, словно были в доме хозяйками. Я затаила дыхание, а они пронеслись мимо нас, хихикая, болтая и совершенно не представляя, насколько серьезный у нас разговор.

– Нет ничего глупого в образовании, – сказала я предельно спокойно, как только девушки наконец скрылись. – Уж ты-то должен это понимать.

Отец покачал головой:

– Художественная школа – это не образование.

– Если бы я сказала, что хочу стать ученым, ты отпустил бы меня. – Голос мой дрожал от обиды. – Ты гордился бы.

– Да, я гордился бы. Но все равно не отпустил бы тебя в Америку. Это опасно. Немецкие подводные лодки бороздят океаны. Пассажирские суда они топят точно так же, как и военные.

– Но тебя это не остановило! Ты на целых три месяца уезжал в Америку!

В начале войны правительство поручило отцу особую миссию. Я умоляла взять меня с собой, но он категорически отказался.

– И это было опасно! Ты не представляешь, насколько близки мы были к гибели! – Голос его дрогнул. Никогда не видела отца в страхе. – Я пошел на этот риск, потому что хочу положить конец этой войне. Не по своей прихоти. Тебе восемнадцать лет. Пора повзрослеть и вести себя ответственно.

Щеки у меня запылали от гнева и смущения.

– И как я могу повзрослеть, если ты запер меня в этой тюрьме, откуда нет выхода?

– Ты считаешь Хэйвенпорт тюрьмой? Ты не понимаешь, как тебе повезло? Ты ни в чем не нуждаешься. Я дал тебе дом, стабильность, одежду, книги, все художественные принадлежности.

Одежда и побрякушки. Словно они могут заменить все, что я потеряла, когда отец заставил меня уехать на другой конец света, чтобы он мог жениться на леди Монтгомери.

– Я хочу поступить в художественную школу и научиться рисовать по-настоящему. Я хочу общаться с нормальными людьми, а не с семилетними детьми и слугами. Я хочу сама принимать решения относительно своей жизни.

– Ты хочешь уехать.

– Здесь нет для меня места!

Я ждала, чтобы он меня поправил. Сказал, что это смешно. Что я член его семьи. Но он смотрел на меня, словно я – уравнение, которое никак не получается решить. Каждая секунда молчания вбивала клин между нами все глубже, пока трещина, разделявшая нас, не стала непреодолимой.

– Я тебе ответил. Больше об этом говорить мы не будем.

И отец ушел, оставив меня в одиночестве оплакивать осколки моих разбитых мечтаний.

Всю неделю я отца не видела. Когда он вечерами бывал дома, дверь его кабинета была заперта. Маргарет тоже со мной не разговаривала, хотя я не понимала, злится ли она на мое желание уехать или на то, что я строго запретила ей играть в тех развалинах.

Никогда еще я не чувствовала себя в Хейвенворте более одинокой.

Через неделю после нашего разговора отец наконец вышел к завтраку вместе с нами. Я ждала возможности еще раз поговорить с ним о письме из Голдингса. У него было время все обдумать, и он, конечно же, поймет, что это прекрасная возможность, которую было бы преступно упустить.

Я дождалась, когда он допьет кофе, прежде чем затронуть важную тему.

– Папа, – максимально уверенно произнесла я.

Он на несколько секунд оторвался от газеты, отложил ее и посмотрел на меня. На его лбу я заметила несколько новых морщин.

– Да, Ирэн?

Хотелось бы мне не ощущать такой боли от его голоса, но за всю неделю мы разговаривали в первый раз.

– Я хотела спросить, ты не изменил свое решение?

Он вопросительно поднял брови, и моя и без того слабая надежда улетучилась.

– Относительно Голдингса, – добавила я.

Отец снова взялся за газету, отмахиваясь от моей просьбы.

– Пожалуйста, – настаивала я. – Есть пароходы, которые отправляются из Ливерпуля в Нью-Йорк. Я могла бы…

– Черт подери, ты не покинешь Хэйвенпорт! – Отец так рявкнул, что я рухнула на стул.

В столовой заметно похолодало. Даже Маргарет и Чарли замерли. Они сидели тихо, как церковные мыши. Я сжала губы, понимая, что сейчас способна только разрыдаться, и не осмеливаясь плакать в присутствии отца. Особенно сейчас, когда я изо всех сил пыталась убедить его относиться ко мне как к взрослой.

Молчание прервала мачеха.

– В выходные я пригласила коллег твоего отца с семьями на ужин, – сказала она спокойно, словно отец только что не взорвался от гнева. – Дядя Эдвард и твой отец много работают в комитете. Кроме того, приедет твой кузен Майкл – ему дали отпуск из армии. Вы сможете повидаться.

Я больше не могла сдерживаться. Я отложила вилку. Аппетит исчез еще раньше. Как бы ни хотелось мне чего-то нового, мысль о вечере в обществе людей, с которыми у меня нет ничего общего, была невыносима. Почему единственное, о чем мы можем сейчас говорить и думать, – это война? Ни отец, ни мачеха не порадовались тому, что меня приняли в престижную художественную школу, даже если и не собирались позволять мне уезжать.

– В чем дело, Ирэн? – спросила