Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Я в бога не верю.

— Я тоже, но так говорят, — усмехнулся он. — Вы интернационалист?

— Я из Латвии.

— Из Латвии?

— Да, из Риги,

— Ригу я знаю. Это в России. Значит, вы русский?

— Рига — столица Латвии, я латыш. Знаете, где находится Прибалтика?

— Конечно, конечно.

— Так вот, Латвия — одно из трех Прибалтийских государств.

— А в Латвии тоже Советская власть?

— Нет, в Латвии фашизм.

— Фашизм? А я-то думал, вы из Советской России.

— К сожалению, нет.

— Русские нам здорово помогают. Если б не они, мы давно бы проиграли. Русские — народ самоотверженный.

— Да, я знаю. Русские — наши соседи.

— Русские — наши лучшие друзья, — продолжал хирург. — Я лечил их летчиков, танкистов. Русские — превосходный народ.

Слово «русские» хирург произносил почтительно, любовно. По-испански это слово звучит особенно красиво: russio

— А вы говорите по-русски? — продолжал он расспрашивать.

— Говорю, хотя и неважно.

— Скажите мне что-нибудь по-русски.

— Москва, — сказал я, и он улыбнулся.

— Москва. Это я понимаю. Без Москвы нам бы не видать сегодня Мадрида.

— Москва далеко, им трудно помогать.

— Да, — вздохнул хирург. — Побережье в блокаде.

— А Франция закрыла границу.

— Проклятый Блюм! — проворчал хирург. — Он что, этот Блюм, тоже фашист?

— Блюм — французский социалист.

— А чего же он закрыл границу? Почему не помогает нам?

— Боится, что победит республика, — сказал я.

 — Вот сукин сын, — ругался хирург. — Ну, мы ему это припомним!

— Это ему даром не пройдет, — согласился я.

Хирург извлек пинцетом осколки.

— Видите, какие крупные? Вам повезло.

— Оставьте мне один на память.

Он протянул осколок сестре.

— Вот самый крупный. Протрите его и заверните в марлю. Он причинил вам массу страданий. Вы потеряли много крови. Придется сделать переливание. Вы знаете свою группу?

— Третья.

— Сейчас сделаем вам переливание. А под вечер, когда спадет жара, отправим вас на машине в Вильянуэву-дель-Дуке. Там прифронтовой госпиталь. А уж оттуда — в тыл. Согласны?

Что я мог возразить? Далеко забираться не хотелось, но когда хирург сказал, что придется пролежать не один месяц, я согласился. Мне перевязали больную ногу и сделали переливание крови. Под вечер перенесли в санитарную машину. Машина за день раскалилась, и я потел, как в бане. Я просил санитара не закрывать дверцу, но он боялся дорожной пыли и не послушался меня. Надо мной лежал солдат, раненный в голову, и все время бредил.

— Откуда он? — спросил я санитара.

— Из батальона Марко.

Видимо, это был один из разведчиков. Я прислушался к его словам, но ничего не мог разобрать.

— Мы не будем проезжать мимо батареи интербригады? — спросил я санитара.

— Мы как раз подъезжаем к ней.

— Остановите машину и позовите, пожалуйста, комиссара, — попросил. я.

Санитар остановил машину и пошел разыскивать Попова. Тяжко ухали орудия, и я представил себе Бориса на наблюдательном пункте на Сьерра-Педросо. Кто теперь позаботится о его здоровье? Ведь он болен, серьезно болен, и ему придется нелегко без меня. Он на редкость упрямого нрава, но мне доверяет больше, чем кому бы то ни было. Только бы он продержался до моего возвращения!

В промежутках между залпами был отчетливо слышен рев танков. Наши? Мятежников? Из раздумий меня вывел комиссар Попов. Он залез в машину, сел на свободные носилки.

— Ну, отвоевался? — сказал он.

— Ранили, — натянуто улыбаясь, ответил я.

— Вот не думал, что ты на такое способен.

— Да я ничего такого не сделал.

— Спасибо! — сказал он, не обращая внимания на мои слова. — Штаб корпуса просил передать благодарность. Они получили все необходимые сведения. Противник был вынужден преждевременно перейти в наступление.

— Они уже наступают?

— Первая атака отбита. У них большие потери. Как раз возвращаются наши танки. Товарищ Эндруп продолжает громить отступающую кавалерию. Спасибо!

Я молчал в смущении.

— Поезжай и поправляйся как следует, — продолжал Попов. — Пока себя не почувствуешь совсем хорошо, не возвращайся. Сам знаешь, в горах нелегко воевать, особенно с перебитым коленом.

— Товарищ Попов, попробуйте уговорить Эндрупа поехать лечиться.

— Безнадежное дело, товарищ Скулте. Отличный командир, но плохой пациент. Завтра приказом по корпусу его назначают командиром дивизиона тяжелой артиллерии. Там ему будет легче, меньше по горам придется лазить.

— Это хорошо, — сказал я, а комиссар добавил:

— Очень хорошо. Вот пример, достойный подражания.

— Спасибо, — сказал я, и мы простились.

Орудия снова стреляли. От их грохота мне заложило уши. Попов, улыбаясь, что-то говорил, но я не расслышал его слов. Санитар прыгнул в машину, захлопнул дверцу, и мы покатили дальше.

Саламеа-де-ла-Серена, Эспаррагоса-де-ла-Серена, Монтеррубьо-де-ла-Серена... Санитар объявлял названия всех городков, которые мы проезжали. Я бывал в них не раз, и они стояли у меня перед глазами, эти захудалые испанские городишки, то примостившиеся на оголенных скалах, словно стайка утомленных воробьев, то мирно дремавшие в сухой, сожженной солнцем долине, словно небрежно брошенная горсть горошин. Я знал, что за Монтеррубьо-де-ла-Сереной мы переправимся через Сухару, потом дорога среди жиденькой дубравы будет подниматься вверх и вверх, а там уже недалеко Вильянуэва-дель-Дуке, где расположен прифронтовой госпиталь. Еще совсем недавно я собирался отправить туда больного малярией Бориса, теперь ехал сам.

В госпитале меня встретили с обычным испанским радушием. Как только машина появилась во дворе, ее окружил весь медицинский персонал. Мне отвели отдельную комнатку с теневой стороны. Окно было открыто, и я видел огромный ствол эвкалипта с отодранной корой. Листва его сильно нагрелась за день, и теперь от нее пахло камфорой, как будто из операционной. За стволом эвкалипта виднелся густой виноградник, где красиво свисали тяжелые грозди.

На другой день проснулся рано. У постели стояла сестра с глиняным кувшином, тазиком и полотенцем.

— Вы крепко спали.

Я снял рубашку. Она налила в таз воды, вымыла мне руки, лицо, а