Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива
Наступила осень. На Южном фронте, где сражались мои друзья, начинался неприятный период дождей. И на Валенсию временами низвергались целые лавины воды, но в жарких лучах солнца влага быстро просыхала.
И все же осень, несмотря на солнце и чудную погоду, казалась хмурой и мрачной. После того как фашисты прорвались к Средиземному морю, Валенсия стала прифронтовым городом. Передний край проходил в горах под Сагунто, и это накладывало суровый отпечаток на шумливый, легкомысленный город. В дремотные тихие пригороды уже залетал грохот канонады. Участились налеты итальянских бомбовозов, и люди рассказывали, что портовые районы лежат в развалинах.
Я внимательно следил по газетам за событиями в Испании и за рубежом. Пока девять фашистских дивизий ломились к Сагунто и Валенсии, а на Южном фронте франкисты развивали наступление в Альмаденском направлении, республика собирала последние силы, чтобы нанести врагу сокрушительный удар и тем самым добиться долгожданного перелома в ходе войны. В конце июля республиканцы форсировали Эбро по обе стороны Гандесы и основательно вклинились в оборону противника. Начались самые жестокие бои за всю историю гражданской войны в Испании. Они продолжались три с половиной месяца и унесли с обеих сторон множество жертв.
Во время этой битвы в Мюнхене было подписано соглашение между Гитлером и Муссолини, Чемберленом и Даладье, соглашение, открывавшее Гитлеру дорогу на Прагу. Я хорошо понимал, что мюнхенская капитуляция означает также капитуляцию перед генералом Франко, которого поддерживали Гитлер и Муссолини. Чтобы направить гитлеровские орды на Восток, против Советского Союза, Даладье и Чемберлен решили поступиться в этой дипломатической игре двумя козырями: Прагой и Мадридом. И результаты игры не замедлили сказаться в Испании. Среди социалистов, а также националистов Каталонии, Баскии усилились капитулянтские настроения. Между тем из Германии, Италии генерал Франко получал все новые и новые пополнения живой силы и техники. Героическая борьба республики постепенно близилась к трагической развязке.
Как-то ясным осенним днем я пришел на осмотр к главврачу госпиталя.
— Очень хорошо, что вы поправились и можете ходить, — сказал он. — В скором времени вам придется покинуть Испанию.
Я не понял его и спросил, что это значит. Главврач, социалист, с улыбкой сообщил мне, что Лига Наций приняла решение о выводе с обеих сторон иностранных частей.
— И вы действительно верите, — сказал я, — что Франко выведет своих итальянских, германских наемников? Да ведь тогда ему конец!
— Трудно сказать, как поступит Франко, — ответил главврач. — Но если мы желаем этого добиться, надо показать пример.
— Сомнительный пример, — усмехнулся я. — Они этим воспользуются и задушат республику.
— О, вы пессимист! — угрюмо проворчал главврач. — И вы преувеличиваете свое значение. Теперь у нас сильная народная армия, и нам больше не нужна ваша помощь. Да и что осталось от интербригад? Небольшая горстка. Они уже погоды не делают. И если ценой вывода интербригад нам удастся добиться вывода всех иностранцев с другой стороны — а их несравненно больше, — то в результате выигрываем мы. Возможно, республика не добьется победы, но достойный мир нам будет обеспечен.
— Они не пойдут на это, — возразил я. — Они получают все новые и новые подкрепления. Они вас обманут.
— Вывод иностранцев будет происходить под контролем Лиги Наций, всякий обман исключен. Поверьте мне, это очень мудрое решение.
Но я не мог этому поверить, отлично зная, что главная опора генерала Франко — иностранные штыки. Вывод марокканцев, иностранного легиона, итальянских дивизий и гитлеровских частей для Франко был бы смерти подобен, а уж он-то меньше всего был похож на самоубийцу. Франко может обещать, но дальше обещаний дело не пойдет. Эти мысли я оставил при себе, решив, что бесполезно спорить с человеком, который считает наилучшим выходом из войны капитуляцию. У главврача сложились свои собственные взгляды, и я понял, что он останется при своем.
Из писем Бориса и других друзей я узнал, что они вскоре покинут фронт и прибудут в Валенсию. Адам Огринь тоже сообщал с Эбрского фронта, что их собираются демобилизовать и вывести из Испании. Я опасался, что могу застрять здесь, и написал Борису, чтобы он немедленно известил меня по прибытии в Валенсию.
В эти мрачные дни хотелось с кем-нибудь поговорить по душам, однако поблизости никого не было, и я решил съездить в Карлет к Росите Альварес. Может, она забыла то недоразумение в гостинице и простила меня. Может, мне удастся повидать ее отца и в откровенной, дружеской беседе обсудить создавшееся положение. Профессор Альварес тогда произвел на меня большое впечатление. Мне даже казалось, что в этот момент Росита меня волновала гораздо меньше, чем ее отец: я нуждался в моральной поддержке.
Через день-другой, сразу после утреннего обхода, я, отпросившись у врача, отправился в путь.
По дороге на вокзал, дороге, надо сказать, не близкой, я забрел в парикмахерскую подровнять свою дикую шевелюру и бороду. Парикмахером оказался инвалид с деревянной ногой. Заметив, что я хромаю, он сказал:
— Так вот и живем. Отвоевались, теперь ждем, когда придут фашисты и поставят нас к стенке.
— На Эбро идут бои, — возразил я. — Мадрид и Валенсия держатся. Пока еще рано ждать фашистов.
— А я их не жду, — продолжал инвалид. — Сами придут, хочешь — жди их, хочешь — нет. На фронте не тот уже народ, что был раньше.
— Где вы потеряли ногу? — спросил я.
— Под Мадридом. Тогда там дрались железные люди, не то что теперь, — молокососы, белоручки. Тоже мне вояки!
— Старички пока держатся, — сказал я. — Не всем же вроде нас подпалили крылья.
— А вас где ранили?
— На Южном, — ответил я. — Недалеко от Саламеи.
— Теперь там фашисты, — сказал парикмахер. — Летом прорвали фронт, дошли чуть ли не до Альмадены. Они везде идут вперед. Сколько