Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Так будет легче, — успокаивал он меня, — скорее заживет. А когда затвердеет гипс, отправим вас дальше в тыл.

— Куда?

— Куда бы вы хотели?

— Не знаю. Может, в Мадрид?

— В Мадриде неспокойно, рядом фронт, — возразил врач. — Надо поглубже в тыл. Может, в Альбасету?

— Там зной и духота. Нельзя ли куда-нибудь к морю?

— Хорошо, отправим вас в Валенсию. Там вас устроят поближе к морю.

— Это было бы замечательно.

— Послезавтра я еду в Валенсию за медикаментами. Могу отвезти вас на машине. Это немного тяжелее, зато быстрее, чем на поезде.

— Спасибо. С благодарностью принимаю ваше предложение. Как ваше имя?

— Педро Алонсо, — сказал он. — А ваше?

— Анатол Скулте.

Мою фамилию ему было трудно выговорить. Он повторил ее несколько раз, но выходило все время «Культе».

— Зовите меня просто Анатолио, — сказал я.

Он с улыбкой протянул мне руку:

— А меня — Педро. Я сам из Валенсии. Я вас отлично там устрою.

Толстый слой гипса был влажен и приятно холодил ногу. День, как всегда, был жаркий. С синих гор в открытое окно тянуло зноем. Хорошо, хоть в окно не попадало солнце, только это меня и спасало. Листва эвкалипта в саду слабо трепетала, и этот мерный шум был похож на плеск далекого водопада. Виноградные грозди сверкали на солнце, словно связка хрустальных бус. Сестра принесла мне целое блюдо винограда.

К вечеру на легковой машине приехали меня проведать Борис и комиссар Попов. Они только что получили приказ по корпусу, которым Борис назначался командиром дивизиона, а Попов его политкомиссаром. Оба были в приподнятом настроении, и я невольно заразился их веселостью.

— Ах ты, несчастная жертва ишиаса и малярии! — сказал я Борису, поздравив его с новым назначением. — Тебе лежать бы сейчас в госпитале, а не командовать дивизионом.

— Теперь я здоров как бык, — отвечал он весело. — Люди иногда болеют лишь потому, что существуют врачи, которые выдумывают всякие болезни, дурацкие режимы. Как только тебя увезли, я тут же поправился.

— Жаль, что я в гипсе, иначе запер бы тебя здесь и не выпускал до тех пор, пока бы ты не смог выпрыгнуть в окошко. Вот тогда я бы знал, что ты действительно здоров.

Борис подошел к окну, выпрыгнул во двор, сорвал гроздь винограда и залез обратно в комнату.

— Ты ненормальный! — воскликнул Попов.

— Трудно вам будет с таким командиром, товарищ Попов, — сказал я.

— Уж как-нибудь поладим, — отозвался Борис, отправляя в рот виноградины. — А когда и куда тебя повезут?

— Послезавтра. В Валенсию.

— А что-нибудь поспокойней не мог выбрать?

— Надо было попроситься в Дению, — сказал комиссар, — или в Мурсию. После Арагонской операции фашисты значительно продвинулись к побережью. Если им удастся прорвать Валенсийский фронт...

— Нет, я все же поеду в Валенсию. Чудесный город, места знакомые. А если франкисты прорвут Валенсийский фронт, будет везде одинаково. Мы окажемся в окружении.

Борис рассердился.

— Вы сгущаете краски. Я уверен, следующее наступление фашисты предпримут на нашем фронте. Ничего, поезжай в Валенсию, поправляйся, ни о чем не думай. Вместо тебя назначен младший врач из дивизионного медпункта. Когда вернешься, останешься в медпункте дивизиона.

Они распростились, уехали, но их посещение, несмотря на внешнюю веселость, произвело на меня грустное впечатление. Эндруп и Попов уже не мечтали о наступлениях, а рассуждали о том, как лучше обороняться. Но одной обороной еще никто не выигрывал войны. Видимо, республика была в очень тяжелом положении. Попов и Эндруп знали об этом лучше, чем я, их информировал о положении штаб фронта.

С тяжелым сердцем ехал я в Валенсию. Встретимся ли когда-нибудь снова? Где и как?

Проезжая Пособланко, я попросил хирурга притормозить у домика Альбины Пинедо. Увидев санитарную машину, Альбина, сияя от счастья, выбежала на улицу, решив, что я приехал навестить ее. Каково же было ее удивление, когда навстречу вышел Педро Алонсо и попросил ее в машину проститься со мной. Увидев перевязанную голову, ногу в гипсе, она припала лицом к моей груди и разрыдалась. Я утешал ее как мог и в двух словах рассказал о своих приключениях.

— Милый, милый, — говорила она, всхлипывая. — Тебе, наверное, очень больно.

— Теперь уже не больно. Теперь все прошло, — ответил я. — Через месяц-другой вернусь.

— Попроси врача, чтобы взял меня с собой! Я буду ухаживать за тобой, а когда поправишься, мы вместе вернемся.

— Нельзя, Альбина. Ты не должна этого делать. Прости, но я обязан покинуть тебя. Если не увидимся, буду помнить о тебе. Ты должна понять, моя хорошая, я не имею права связывать свои руки и сердце. Не имею права. Я обещал, и не могу иначе... До свидания, Альбина! Не поминай лихом.

Она все плакала, не говоря ни слова. Я поцеловал ее соленые от слез глаза, влажные щеки, горячие губы.

— До свидания, Альбина! Улыбнись мне на прощание, хочу запомнить тебя улыбающейся...

В раскрытой дверце показался Педро Алонсо.

— Сеньорита, — произнес он отеческим тоном, — дайте вашу руку, я помогу вам сойти. Нам пора.

Она поднялась и, все еще всхлипывая, вышла из машины. Дверь тотчас захлопнулась, зарычал мотор. Наверное, Альбина стояла среди улицы и горько плакала, но я ее не видел. Машина быстро набирала скорость, а я краем простыни вытирал лицо, ставшее влажным от слез Альбины.

Вторую половину знойного лета я провел на окраине Валенсии в небольшом госпитале. Он размещался в двухэтажном здании школы, среди густого сада. На голове рана зажила довольно скоро, оставив, правда, глубокий синеватый шрам, тянувшийся от левого уха по щеке до самой шеи. Чтобы сделать его незаметным, я растил бороду и уже через несколько недель имел наружность обыкновенного бородача. Но моя коленка потребовала не одну смену гипса, а когда наконец его сняли, пришлось заново учиться ходить. Каждый день я