Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

Димка натягивал на себя рабочую одежду: хлопчатобумажные брюки с неотмывающимися желтыми пятнами, линялую клетчатую рубашку и кургузенький пиджак. Он завтракал наскоро, иной раз стоя, и мы вместе шли на фабрику. К этому времени парочка уже испарялась, но я говорил про нее Димке и добавлял: «Лафа некоторым, только не нам. А девчонка, наверно, из вашего дома».

— Наверно, — кивал Димка и задумывался, и лицо у него делалось тоскующим, обиженным, вроде обделили его чем-то насущным.

На фабрике мы расходились по своим бригадам, но в течение смены не один раз встречались — то у валичной мастерской, то у сварщика, то на складе отработанных деталей, куда мы относили шестерни с поломанными зубьями и негодные веретена. Встретившись, мы шли в курилку или в согретый солнышком уголок фабричного двора и там, посасывая болгарские сигареты «Шипка», говорили нехотя о работе, куда подробней — о кино и особенно пристрастно — о девушках.

Была весна, нам было по семнадцать полных лет, и девушки нас очень занимали. И на фабрике, в жужжащих прядильных цехах, и на танцах, в деревянном желтом зале летнего театра, где мы пока что подпирали стены, мы присматривались к девчонкам, прикидывали, какие нам больше нравятся, с кем из них мы могли бы подружиться. Хорошеньких было много и в цехах, и на танцах, но мы робели подойти к ним, а такие, перед кем мы не робели, были нам не интересны.

Я был крепче Димки, выше ростом и выглядел старше своих лет. Мама как-то обмолвилась, что это у меня от отца, — это и серые (она неизменно добавляла — «смелые») глаза, и широкие плечи, и крепкая шея.

Димке, наверно, тоже от его отца передались и мягкое лицо, и пушистые, детские волосы, и какая-то незащищенность, слабость. Во всяком случае, таким я представлял его отца, который погиб в первый же год войны.

Я всерьез учился на ремонтировщика, эта работа была по мне. А Димка, все это понимали, а я лучше всех, был у нас в отделе временным человеком. Конечно, прядильные машины ремонтировать — не сновальные валы на горбу таскать, и все же и тут требуется порой силенка. У Димки ее не было. Связка деревянных пыльных валиков для него уже тяжесть, он задыхался, когда втаскивал ее в мастерскую, волосы у него на висках и надо лбом темнели от пота. И все же он пока оставался учеником ремонтировщика, может, не находил еще, куда податься, или знал куда, но не решался изменить свое житье-бытье. Так или иначе в эту весну мы работали с ним в одном отделе, дружили, и по воскресеньям, в шестом часу утра я заходил за ним по дороге на фабрику.

И вот однажды — как сейчас помню, было золотистое прохладное утро — я, по обычаю, зашел за Димкой и сидел на табурете, ждал, когда он соберется. Димка завел для меня новую пластинку, в приемнике тонко ныли гитары и печальные голоса повторяли: «Гуд бай, Гавайи, гуд бай, Гавайи…» Потом запись кончилась, звукосниматель заскреб иглой по круглой наклейке на пластинке, а Димка замешкался — он как раз натягивал на себя крепко севшие после стирки хлопчатобумажные брюки. Я встал, поднял звукосниматель, взял пластинку с диска и положил на комод. И тут с комода глянули на меня большие, прозрачные, светло-серые глаза. Они были как живые, очень красивые и смотрели с фотографии, вложенной в самодельную, лобзиком выпиленную из фанеры рамку.

— Димка, — зашептал я, мне даже голос отказал. — Кто это?

Он мигом понял, о чем я, хмуро, настороженно покосился на мать, которая, шурша газетой, заворачивала вареные яйца и хлеб: по воскресеньям фабричная столовка не работала и мы приносили еду с собой.

— Так, — сказал он. — Одна девушка. Потом…

Я смекнул, что при матери он не хочет говорить о ней, и еще раз посмотрел на фотографию. Девушка была просто удивительная, так вся и светилась, словно сотворена была из мягких и теплых солнечных бликов. У нее были очень светлые, почти белые, текучие волосы, высокие пушистые брови и чудесные ласковые глаза. Я подумал, что в нашем городе ее нет, иначе бы я заметил, такую девушку нельзя не заметить. Кроме того, у нас в фотографии снимки шлепают, как блины пекут, бывает — на карточке не узнаешь самого себя. Эта девушка сфотографирована явно не у нас, а в большом городе, где есть истинные мастера своего дела, не так заваленные работой, как наши…

В общем, я еле дождался, когда Димка соберется, и, едва мы вышли за дверь, как я тут же спросил:

— Кто это? Она не из нашего города, верно?

— Да, москвичка. Верней, живет под Москвой, в пригороде.

— Как ты ее нашел?

— Случайно вышло, — ответил он, хмурясь, глядя издали на фабричную проходную.

— Ну, расскажи.

— Потом.

Мы уже поднимались по лестнице в нашу мастерскую, и рассказывать действительно было некогда.

— Вы с ней дружите? — спросил я, это меня особенно волновало, так и свербило на душе.

— Да, — кивнул он.

В этот день до самого перерыва мы с Димкой нигде не столкнулись. А перерыв на обед у наших бригад совпал, и я нашел Димку на обычном месте — на скамье у клумбы возле прядильного корпуса. Я подсел к нему, развернул свой кулек и для начала предложил:

— Сала хочешь? — Он отказался. — Ну, рассказывай тогда.

— О чем?

— Как — о чем? О ней. Как ее зовут?

— А… Мариной. Мариной ее зовут.

— Ага… Ну, как вы познакомились?

— Случайно, — начал он неуверенно, обхватив руками угловатое колено. — Однажды, дело было зимой, я ехал в поезде, а она сидела напротив, тоже у окна. Ну, мы разговорились, как это обычно у пассажиров бывает. Я сказал, что еду домой и через час сойду, а она сказала, что едет в