Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

Ярославль, на свадьбу подруги, а сама из Москвы, верней, из Ново-Подрезкова, и ехать ей еще долго, до позднего вечера. Ну, мы поговорили так и замолчали. Сидим, смотрим в окно, а за окном синеет, и на полустанках уже светятся окна и фонари. И в вагоне дали свет, и я вижу — ее лицо отразилось в окне, а по нему плывут сугробы, березы, елки, белые пустыри… И она смотрит в окно, и я подумал, что, наверно, видит сквозь мое отражение те же сугробы, елки, березы, пустыри. Я подумал об этом и улыбнулся, и вижу — у ее отражения губы тоже дрогнули в улыбке. И тут я догадался, что мы давно уж, от самого Ермолина, глядим друг на друга, и заволновался — что это значит, как быть мне, а поезд, будто назло, пошел шибче, так и звенит все вокруг от перестука колес, и вот уж и Домовицы, а дальше — моя остановка…

Странное дело, у него заблестели глаза, лицо с тусклыми серыми подтеками высохшего пота по-детски порозовело, а слова, прежде неуверенные, одинокие, теперь катились одно за другим, как горошины из лопнувших стручков или как бусы по нитке. И говорил он, точно по книжке читал, и, может быть, потому, что я не раз проезжал эти самые Домовицы, мне почудилось, будто и я сидел с ним там, в переполненном, остановившемся на минуту всего, еще поскрипывающем вагоне, и теперь припоминаю и седой лес в мохнатых зимних сумерках, и железнодорожный деревянный домик, заглядывающий к нам в вагон двумя желтыми, бельмастыми от наледи окнами, и мужчин в тулупах, в ушанках, что, топая намерзшими валенками, протиснулись в наш отсек…

— Поезд стоял всего минуту и пошел дальше, а от Домовиц до нас полчаса, ты знаешь. Жалко мне ее терять, а сказать об этом прямо не могу, неловко, хотя что тут такого, правда? Я, может, и сказал бы, если б не чужие люди рядом, а в вагоне битком, в проходе стоят, и я слова вымолвить не могу, только гляжу на нее отчаянно, прямо уж гляжу, не через отражение в стекле, так гляжу, словно тону и прошу руку мне протянуть. И она на меня смотрит — вопросительно, серьезно, и взгляд у нее такой… нельзя долго его выдерживать. Я глаза опущу или отведу, сам мучительно соображаю, что бы сказать, что бы такое сделать, чтобы она поняла. И опять глаза на нее: ведь понимают же все по глазам, ведь глаза порой больше говорят, чем слова. А она на миг отвлечется, в окно или еще куда посмотрит, почувствует опять мой взгляд, вскинет глаза и озадаченно брови приподнимет, так что складочки от них по надбровьям пробегут, тонкие такие, легкие… А поезд-то все идет, да шибко, аж раскачивается, и в проходе народ все плотней стоит, выходить готовится, и у нас в отсеке темней стало, это люди светильник заслонили, и ее лицо едва белеет в тени от полки, а глаза на нем вроде бы больше стали, темней, лишь мерцают, как река ночью. А поезд уже в город втягивается, и мне пора. Я встаю, а на нее гляжу, пячусь к этой очереди в проходе, потом уж стою в ней, и меня сзади подталкивают, а я упираюсь. Меня взяли и выдавили в тамбур, потом столкнули на перрон. И тут я встал как вкопанный, не могу уйти, и все. Едва тамбур поосвободился, я кинулся вперед новых пассажиров, к ней. Протягиваю пачку сигарет и карандаш, говорю: «Пожалуйста, адрес ваш напишите». Она глядит на меня снизу вверх, медлит. Я говорю: «Скорей, поезд сейчас тронется». Она взяла и написала на пачке адрес, а на перроне уж колокол ударил. Я пачку схватил, сжал в кулаке — и назад. Проталкиваюсь сквозь встречных пассажиров, а они шипят, пихаются. В тамбуре, у двери пробкой — толстая проводница. Я выглянул из-за нее, а вокзал наш уж вправо относит. Ума не приложу, как я прорвался, только вылетел — была не была — и в сугроб, под откос, хорошо — успел руки вперед выставить, а то бы лицом в наледь угодил, там тропка натоптанная была. Одну руку, ту, что с пачкой, в кулак сжатую, зашиб и ободрал. — Он снял с колена правую руку и оглядел ее. — Ничего, зажила…

— Вот это да, — сказал я, завистливо вздохнув. — Занятно у тебя получилось… А я остался бы с ней.

— А работа? — спросил он. — А мама? Она меня ждала.

— Такой случай. Да пропадай все пропадом.

— Не, — горячо, точно защищаясь, возразил он. — Если бы она домой ехала, тогда бы можно. А она в гости ехала, на свадьбу.

— Адрес верный был?

— Верный. Я ей написал в тот же вечер, она скоро ответила, и так и пошло у нас.

— И вы дружите?

— Два года будет.

— И помалкивал…

— Ну, не звонить же об этом на каждом углу.

— Мне мог бы уж сказать.

— А я и говорю.

Вроде бы все правильно. А если бы я не заметил эту фотографию на комоде? Я не нашел что возразить и спросил о другом:

— Вы встречались после?

— Чуть-чуть не встретились. Ведь она сюда приезжала. Такое дело.

— Расскажи…

Но тут меня разыскал и позвал бригадир: мол, нечего рассиживать, работать надо. Я вернулся с ним к полуразобранной машине и минуты не был без дела, старался, но думал не о работе. Мне было нехорошо, досадно. Надо же, у слабачка, и не видного совсем, и неизвестно еще кого, он сам не знал, кем будет, куда ему нацелиться, — такая завлекательная девушка! С ней идти рядом — уже радость и гордость. А у меня — никого. Правда, подружки сестренок липнут ко мне, то и дело: «Рудик, а Рудик». Малявки еще, школьницы, что они понимают? Правда, съемщица Алька Гонобоблева всякий раз строит мне глазки, а глазки у нее плутовские, масленые, нос пуговкой, сама пухленькая, но с ней, рассказывают, только ленивый не водился, зачем мне такая? Мне надо хорошую девушку, чтобы крепко дружить с ней, чтобы из армии меня дождалась, чтобы надежна была, как Димкина Марина. А то, что она верная, надежная, я сразу решил, да у нее это на лице