Шлюха - Нелли Аркан

А вы наверняка задаетесь вопросом, к чему тогда все это, почему я не брошу это занятие, которое сама же изобличаю и которое меня убивает, понятия не имею, быть может, такова моя природная склонность, раздеваться и ложиться в любое время, сносить ласки и любить все это, я хочу сказать, что да, предполагаю, что люблю это, в общем, если бы я умела любить, я бы это наверняка любила, но и деньги тоже, кажется, я еще не говорила о деньгах, которые наполняют мою жизнь вещами, которые можно покупать, перекрашивать и переставлять, не говорила, что с этими деньгами я могу заниматься собой сколько угодно, в любую минуту, до бесконечности мыть волосы новым шампунем, бегать по хирургам, поддерживать ту молодость, без которой я ничто, и ту белокурость, которая придает сексуальность моему взгляду, деньги для поддержания, во-первых, моей молодости, а затем привлекательности, для того, что повторяется здесь, клиент за клиентом, чего я не приемлю, и что испытываю каждый день, эти мужчины, которых нет там, где они должны быть, и которые идут туда, куда не имеют права, вам надо знать, что я стала шлюхой отнюдь не с первым клиентом, нет, я была ею гораздо раньше, еще в детстве с фигурным катанием и чечеткой, я была ею в волшебных сказках, где требовалось быть самой красивой и безудержно спать, я телка, утонувшая в зеркале среди сотен своих бычков, которые порой приходят к ней, чтобы напомнить, кто она такая, приходят между двумя приключениями, когда устанут сочинять свою жизнь и обследовать местность, когда им надоест сидеть на верхушках своего леса, представляя себе Глотку, хохочущую над тем, как хитро они сами себя провели, и тогда, в эти мимолетные моменты, они смотрят на телку, а та смотрит на себя, и думают, какая она красивая, когда думает, что она такая красивая, какая желанная, когда ищет в зеркале абсолютную черту своей красоты.

* * *

Не надо думать, будто все мужчины одинаковы, будто у всех каждый раз встает одним и тем же параллельным движением, потому что среди них найдутся два-три, которые мне все же сопротивляются, я хочу сказать, делают это нарочно, словно обязаны очень крепко держать себя в руках, опасаясь, что вот-вот дрогнут, и среди таких мой психоаналитик, я знаю, какое впечатление производит это слово на людей, они сразу воображают себе старика с палочкой, который то подносит заметки к своим близоруким глазам, то отдаляет, поправляя указательным пальцем очки на носу, засыпает под рассказы своих больных, потому что слышал слишком много жалоб на то, что они не были всем для своей мамочки, сумрачная комната, пахнущая безумием людей, которые пришли сюда поведать о своей безысходности, отсыревшие книги и каменные образины, в общем, нездоровая наука для не совсем нормальных людей, и вы вправе думать так, потому что почти так оно и есть, и к тому же этого надо было ожидать, с постели на кушетку, от клиента к психоаналитику, это почти одно и то же, мужчина и женщина, поминутно думающие о том, чего не должны делать, не глядя друг на друга, а если глядя, то очень мало, только при приходе и уходе, это сделка между мной, говорящей о том, каково сосать на потоке, и им, подглядывающим против своей воли, два извращенца, которые наяву стараются не касаться друг друга, удерживаются в границах дозволенного, в равновесии между тем, что говорится, и тем, что не делается, и так мы склоняемся к тому единственному, что может нас объединить, к моему несчастью, к моей участи личинки, к чему он снисходит, следуя за мной, словно чтобы избавить меня от этого, но, по сути, тут он бессилен, потому что я слишком близка к смерти, а на это потребовалось бы время, слишком много времени, чтобы увидеть, как земля разверзается под моими ногами, потребовалось бы слишком много слов, чтобы остановить мое падение, для этого надо, чтобы я не была сама собой, не была настолько своей матерью, надо, чтобы моя мать убила себя, покончила с собой, чтобы я смогла ненавидеть ее вслух и жить этой ненавистью, разбудить ее, вывести из глубины мрака, вынудить к возмущению, оговаривая ее все больше и больше, чтобы вернуть из царства мертвых, и так мы убивали бы друг друга, пока между нами не исчезла бы любая причина для ненависти или любви, пока мы не стали бы чужими, неузнаваемыми, разбросав нашу память на все четыре стороны, чтобы никогда даже не догадываться о существовании друг друга, то, что надо, непомерно, беспримерно, я требую не чего-нибудь, а начать все с самого начала, а тут уж никто ничего не может поделать, понять, что надо, еще можно, но поделать уже ничего нельзя, вот почему в рассказе о моих горестях мы всегда возвращаемся к этому, к делу обольщения, я тяжело выдыхаю свою историю, словно в самый разгар соития, изнемогаю и замираю, расплачиваюсь, глядя куда-то в сторону, словно о деньгах между нами и речи не было, замалчиваю слова, которые наполняют комнату из-за этого замалчивания и выявляют то, что я бесконечно желаю, проклиная, то, чего не должна желать, все-таки ради психоанализа этого желать нельзя, а нельзя как раз потому, что хочется, и чем больше хочется, тем больше нельзя, совсем как мы с отцом, когда захлопнем дверь друг перед другом, и тем сильнее, оттого что будем знать, кто стоит за ней, поскольку на тысячу ладов воображали уже себе нашу встречу, встречу его члена и моей щели, недоступных и все же таких близких.

И должна ли я бояться этого события больше других, ну нет, этого я не боюсь, у того, чего я хочу, нет привычки сбываться, это никогда не сбудется, хотя было бы лучше, если бы сбылось, чтобы мне проснуться или убить себя, чтобы началось наконец хоть что-нибудь, мне надоела эта вечно откладываемая на потом возможность, и я ненормальная, раз хочу всего этого, все подруги мне это говорят, по крайней мере, если бы у меня были подруги, они бы все мне это сказали, я ненормальная, но никому не позволю отнять у меня и