О лошадях и людях - Кристи Кэшман

В нескольких футах от меня в землю воткнуты вилы. Если двинется в мою сторону, воткну их ему между глаз. Я напрягаюсь, готовясь броситься к оружию. Но Мутный Тип просто качает головой, словно ему меня жаль. Ненавижу такое больше всего на свете. Ублюдок! Он раскладывает по местам вещи в конюшне, а потом уезжает на потрепанном старом пикапе.

На следующий день я набираюсь смелости. Даже если Уэс рубит людей на куски и хранит в холодильнике, мне нужно выяснить, что он планирует делать с конюшней и всеми этим лошадьми. На всякий случай беру с собой комплект из свистка и перцового баллончика, который отец подарил мне на прошлый день рождения. Набор розового цвета и подвешивается на кольцо с ключами, и это еще далеко не самый странный подарок отца.

Оставив велосипед у черемухи, я заглядываю в конюшню. Мутный Тип снимает недоуздок с красивой кобылки-аппалузы[4]. Он чувствует себя здесь так уверенно, что мне становится не по себе. Я сжимаю в кулаке перцовый баллончик. Новый хозяин конюшни смотрит на меня. Я машу рукой. Он опять не отвечает. Выпятив подбородок, продолжает заниматься своим делом, как будто мое присутствие – это пустяк. Как будто он ожидал меня.

– Привет! Ты, наверное, Уэс. – Я сую руки в карманы и плечами показываю в сторону дороги. – Видела твое объявление в конце дорожки.

Не обращая на меня внимания, он снимает седло с потной спины кобылы. Та топает передней ногой, чтобы согнать назойливую муху. Я проскальзываю в проход и жду, не потребует ли Мутный Тип остановиться. Он молчит. Я продолжаю идти. Медленно.

Я двигаюсь по знакомому проходу, вдыхая запахи – те самые. Даже в пустых конюшнях пахнет замечательно. Но нет ничего чудеснее, чем атмосфера конюшни, когда в ней живут лошади. Это сладкая смесь сена, свежей травы и потертой кожи, а еще мускусный аромат, свойственный только лошадям. Я глубоко вдыхаю его, стараясь задержать в легких как можно дольше. Мне не нравится быть чужой в месте, оставившем в моей душе такой глубокий след, но запаха достаточно, чтобы возникло чувство, будто я надела удобную старую пару тапочек, которые все еще впору.

Пока я шагаю по проходу, лошади провожают меня взглядами больших добрых глаз. Бурая морда фыркает на меня через прутья денника. Я протягиваю руку, и теплое дыхание коня окутывает ладонь. Я чешу ему нос. И улыбаюсь. Улыбаюсь по-настоящему. Если подумать, то по большей части люди улыбаются, чтобы показаться хорошими или вежливыми, или просто потому, что от них ждут такой реакции. Настоящая улыбка – совсем другое дело. Настоящая улыбка встречается редко, почти как розовый голубь. И когда такое происходит, удовольствие не сравнится даже с поеданием картошки фри. Или шоколада.

Я оборачиваюсь и смотрю на человека, который чувствует себя здесь в своей стихии и чистит кобылу, макая тряпку в ведро с горячей водой.

– Я Риз, – представляюсь. – Думаю, ты меня уже видел. – Он смотрит на меня и усмехается, и я с облегчением вижу блеск здоровых белых зубов. Непохоже, чтобы он сидел на веществах. – Я живу тут неподалеку. Раньше много времени проводила здесь.

У него молодое лицо, но старые глаза. Волосы длиной почти до плеч, но бо́льшая часть спрятана под ковбойской шляпой с обвисшими полями. Он по-прежнему молчит. Я подхожу ближе мимо высокой серой лошади в деннике по другую сторону коридора.

Мне хочется сказать ему, что он здесь чужой. Что он не имеет права хозяйничать здесь и касаться вещей, которые до сих пор хранят отпечатки пальцев мамы, папы и меня самой. Он расхаживает по конюшне в стоптанных ковбойских сапогах, словно провел здесь всю жизнь: открывает двери денников, наполняет сеном ясли, качает воду помпой, которая по-прежнему стонет и трясется, когда ее запускают. Уэс чистит конюшню так, словно пытается смыть следы нашего пребывания здесь. Словно нас тут вообще не было.

Одной рукой он чистит кобылу, а другой в это время почесывает ее. Мне становится немного легче, когда я вижу, как хорошо он умеет обращаться с лошадьми. Убийца не стал бы чистить лошадь с такой безупречной заботой. Я ослабляю хватку на перцовом баллончике. По-прежнему хочется потребовать, чтобы он остановился, но вместо этого я говорю совсем другое:

– Я ищу работу.

Он прерывает чистку лошади и идет в кабинет. Я стою в центральном проходе конюшни, оглядывая будущий фронт работ. Нужно разгрузить тачку, шланг повешен неправильно, а на дверях некоторых денников не хватает задвижек. Тут Уэс откашливается. Он стоит прямо под старой папиной табличкой, которая так и висит над дверью кабинета: «Будем считать, что я прав. Это сэкономит нам время». Похоже, новый хозяин конюшни уже некоторое время ждет, пока я обращу на него внимание. Он протягивает мне желтый листок бумаги. На нем от руки написано несколько слов.

– У тебя красивый почерк.

Воздух резко вырывается у парня из ноздрей. Он умеет смеяться носом.

На секунду меня охватывает паника. Из-за линий и завитков, соединяющих буквы, рукописный текст часто кажется мне иностранным. Наконец среди посторонних черточек я различаю слова: «Я не могу позволить себе помощника».

Парень протягивает руку, чтобы забрать бумажку, но я не отдаю и продолжаю смотреть на него. Когда он вскидывает брови и растопыривает пальцы, я прижимаю записку к себе.

– Может, я сделаю пару вещей просто так? А ты заплатишь мне, когда будут деньги.

Он оставляет идею получить записку обратно и начинает снова чистить кобылу. Я скатываю из листка шарик.

– Раньше в этой конюшне работали мои родители. Я тут практически выросла. Могу приступить прямо сейчас.

Я берусь за тачку и толкаю к компостной куче. Он бросает щетки, в три гигантских шага нагоняет меня и хватает за руку. Хватка некрепкая, но я чувствую силу его пальцев. Кажется, они крепче всей моей руки.

– Эй! Лучше словами объясни! – Я пытаюсь стряхнуть его руку с моей.

Уэс ослабляет хватку. Я опускаю тачку, и он отпускает меня.

– На самом деле работа мне не нужна. Я просто хочу быть здесь. Не могу больше ходить на хип-хоп и не собираюсь даже притворяться, будто мне нравится танцевать, или петь, или заниматься прочей хренью. Спорт я не понимаю, а в клубах тусуются только придурки.

Я гляжу на свои оранжевые кроссовки. Здесь они смотрятся совсем чужеродными. Почему я не надела сапоги?

Его губы по-прежнему плотно сомкнуты, будто сшиты ниткой.

– Я мешать не буду. Клянусь!

Выражение