О лошадях и людях - Кристи Кэшман

Я медленно толкаю тачку по проходу и чувствую, как он смотрит мне в спину. Изо всех сил притворяюсь, что тачка не тяжелая, что я не собираюсь сдохнуть от боли в ладонях, исцарапанных деревянными ручками. Уэс не обращает на меня внимания, пока я чищу сбрую и выскребаю грязь из ведер.

– Не беспокойся, не стану донимать тебя вопросами, где что лежит. Я и так знаю.

Я снова нащупываю в кармане перцовый баллончик на случай, если собеседника вдруг переклинит. Ведь кто знает, что у него на уме, раз он ни слова не говорит?

Однако он просто продолжает меня игнорировать. Кажется, ему нет дела до того, что я здесь. Пока он запрягает молодую лошадь для выездки, я раскладываю корм и прибираюсь в кладовке. Потом вытаскиваю упряжь и снаряжение из запыленных старых чемоданов и ящиков, замачиваю в теплой воде металлические детали и развешиваю как положено. Складываю попоны и сваливаю в одну кучу грязные потники. Даже залезаю на стремянку и сметаю паутину.

Тогда-то я и замечаю коробку на верхней полке стеллажа в кладовке. Что там внутри? Отец забыл что-нибудь забрать или просто не заметил коробку? Вдруг там осталось что-то мамино? Дотянувшись до коробки, я снимаю ее и открываю. Она набита фотографиями Уэса.

Пытаюсь сдуть с них пыль, но некоторые снимки склеились. Тогда я включаю напольный нагреватель и обдуваю фотографии теплым воздухом, как делала мама, а потом осторожно разделяю. На обороте каждой картинки – дата, имя лошади и название скачек или шоу. И на каждой жокей: Уэс. Уэс на скачках в Аризоне выигрывает не меньше пяти корпусов. Уэс на шоу в Оклахоме перепрыгивает через оксер[5] шириной с машину. Уэс преодолевает огромный барьер на скачках в Монтане верхом на коне по имени Стяжатель. Он явно из тех лошадников, которые хороши во всех дисциплинах. Как моя мама. Любой жокей из тех, кого я знаю, оправил бы эти фотографии в рамки и развесил по стенам, а не хранил бы в коробке бог знает сколько времени. Я осторожно ставлю их обратно на полку.

Оглядевшись, я остаюсь довольна своей работой. Уэс тем временем заделывает дыру в углу конюшни. В ветреном углу.

Он по-прежнему не проронил ни слова.

– Любишь кататься? – Обычный шутливый вопрос в стиле отца, но Уэс, похоже, не понимает, и я решаю попробовать еще что-нибудь из папиного репертуара. – Как жизнь? Бьет копытом?

Когда он наконец поднимает голову, не видно и тени улыбки. Между губами у него зажат ряд длинных гвоздей, а на земле стопкой сложены толстые доски. Приложив длинную доску к стене, он вынимает изо рта гвоздь и прибивает ее. С молотком он управляется ловко, загоняя гвозди по шляпку с трех ударов, а то и с двух. И ни единого погнутого гвоздя. Они входят в шершавую доску, словно всегда были здесь.

– Слушай, если у тебя ларингит, попробуй прополоскать горло соленой водой. И тогда вообще не нужно говорить, чтобы не напрягать голос, а то станет еще хуже.

Он на секунду поднимает голову, вынимает очередной гвоздь и строит гримасу, словно я спросила, любит ли он бутерброды с дерьмом.

– Извини, – отступаю я. – Просто пытаюсь поддержать разговор.

Он отвечает кивком, который выдает раздражение, и продолжает забивать гвозди.

– Я… э… ладно, я пойду. – Приходится чуть повысить голос, чтобы Уэс точно услышал меня сквозь стук молотка. – До завтра. – Мне видна только его шляпа. – Кстати, я почистила всю сбрую.

Он стряхивает пыль с очередной доски.

– До завтра, – повторяю я, потому что больше ничего не приходит в голову, а поддерживать разговор за обе стороны трудновато.

Снова следует молчание, пока он пополняет запас гвоздей во рту и устанавливает очередную доску. От дыры в стене уже остается лишь узкий просвет.

– Пока, Уэс, – я разворачиваюсь к открытой двери.

Мне очень хочется, чтобы он встал и посмотрел, как славно я потрудилась. Или сделал хоть что-нибудь, чтобы я немного задержалась.

– Да, между прочим, я видела одну из фотографий с тобой на скачках. В па… в смысле, в твоей кладовке. Ту, где ты преодолеваешь невероятное препятствие на Стяжателе.

У него во рту все еще полно гвоздей. Один из них выпадает.

– Классно. Барьер действительно нереально высокий. – Мне хочется, чтобы он понял, что я умею различить искусство наездника. – Просто дай знать, если хочешь, чтобы я потренировала какую-нибудь лошадь. Раньше я ездила каждый день. Особенно люблю скакать через препятствия.

Надеюсь, он наконец поймет, что я действительно могу быть ему полезна. Но Уэс просто поднимает с земли гвоздь и снова качает головой, прилаживая очередную доску.

Два последних года учителя, психотерапевты и отец пытались заставить меня общаться. Я не хотела. До этого момента. Стоило оказаться рядом с человеком, который не разговаривает и не желает слушать, как меня тут же настигает грандиозный приступ словесного поноса. Фразы льются одна за другой. Мне ужасно хочется рассказать новому хозяину конюшни, как Дар едва не выиграл Блэк-Элк. Хочется рассказать о маме и о том, как она верила в лошадь, в которую не верил больше никто.

– У нас когда-то был конь, похожий на Стяжателя. Его звали Бесценный Дар. – У меня сдавливает горло, когда я произношу его имя, потому что делаю это впервые за два года. – Его фотография висит вон там. – Я бегу по проходу и снимаю снимок со стены, но когда пытаюсь показать его Уэсу, тот даже не поднимает головы. – Мама говорила, что это самый лучший конь, который у нас был.

Я смотрю сверху вниз на шляпу Уэса, отчаянно желая рассказать ему всю историю от начала до конца, хотя голос начинает дрожать.

– Нам пришлось продать его, когда мы съезжали из этой конюшни. Сейчас Дар, наверное, бродит по чьему-нибудь полю и отъедается. – У меня вырывается короткий тихий смешок, а на глазах выступают слезы. – Ветеринар сказал, что мы больше никогда не сможем выставить его на скачки.

Уэс перестает колотить, но по-прежнему не поднимает головы.

– Знаю, – говорю я, словно отвечая на его реплику. – Наверное, стоит просто забыть о нем. Но мне плевать, что на нем больше нельзя ездить. Я просто думаю, что мама была бы рада, если бы конь вернулся сюда, на свое место.

Мне вдруг кажется, что глупо разглагольствовать о старых мечтах. Слишком по-детски. Сердце сжимается. И я даже рада возобновившемуся стуку молотка, потому что он заглушает лязг, с которым фотография Бесценного Дара вместе с рамкой и стеклом летит в мусорное ведро.

– Увидимся завтра, – говорю я, хоть и понимаю, что Уэс меня не слышит.